Масленица

Ицик, всегда подражавший Неучителю, с ужасом понял, что у него нет ни одного племянника. В панике, не зная, что делать, он начал уговаривать Вадю хоть на время стать его русским родственником. Вадя категорически отказался.

Но Вадя был добрым человеком, и чтобы как-то смягчить отказ, решил сводить Ицика на какой-нибудь русский праздник. Как раз в это время Вадю познакомили с поэтом Изяславом Бурелом-Рабиновичем. Он промышлял сочинением юбилейных стихов и эпитафий, а в свободное время подрабатывал массовиком-затейником.

Изяслав гордился своим именем. Оно с одной стороны отдавало новгородскими князьями, а с другой, в случае нужды, тут же превращалось в удобное «Изя». К стихам своим он относился с трепетом и вслед за классиком утверждал, что «не продается вдохновение, но можно рукопись продать».

Рукописи шли ходко. Лучшие из его произведений печатались местными русскоязычными газетами. Правда, иногда случались недоразумения. Например, когда была опубликована его эпитафия «На смерть Пантелеймона Шимон-заде»:

«Встрепенуло тебя на рассвете,
Встрепенуло тебя на заре.
О, как плакали жены и дети
На твоем опустевшем дворе!»

В этот же день девять братьев Пантелеймона позвонили поэту и, перебивая друг друга, прокричали, что, во-первых, у Пантелеймона не было ни детей, ни жен, а во-вторых, если стихоплет не изменит эпитафию и не отнесется с должным уважением к покойнику, то его зарежут!

На следующий же день газета напечатала с извинениями:

«Встрепенуло тебя на рассвете,
Встрепенуло тебя на заре.
Президент Израиля, Премьер–министр и члены Кнессета
Прямо как дети,
Все рыдали на заднем дворе!»

Звонок раздался в полночь: «Почему на заднем дворе, да? Не уважаешь?!» — угрожающе спросили братья.

Газета вновь извинилась и опубликовала опровержение:

«Встрепенуло тебя на рассвете,
Встрепенуло тебя на заре.
Президент Израиля, Премьер–министр и члены Кнессета,
Заливаясь слезами как дети,
Рыдали не на заднем дворе, а в штаб-квартире Организации Объединенных Наций!»

Но не только неудачи преследовали поэта. Например, как-то раз ему удалось дважды получить гонорар. На 90-летнем юбилее одного из патриархов торговой деятельности в СССР, он с пафосом прочитал:

«О, ты, могучий, словно дуб
Израиль Розенблом!
Тебе бы в руки ледоруб
Или железный лом!»

Израиля ввезли в зал на коляске. Услышав стих, сидевший на Колыме за валютные операции, юбиляр забился в падучей и на следующий день Бурелом-Рабинович написал ему не менее звучную эпитафию.

На этот раз Изяслав в качестве массовика-затейника организовывал праздник Масленицы. Вадя, захватив с собой Ицика, пришел на торжество. В квартире, где это устраивалось, стены украшали портреты Пушкина, Филиппа Киркорова и президента России. На их фоне выступал Бурелом-Рабинович.

Ицик увидел его впервые. Изя оказался шустрым маленьким рыжим человеком. Его понурая жена с тремя невеселыми дочками, одетые в кокошники, водили унылый хоровод. Гостей было мало.

Но организатора мероприятия это не смущало. Он веселился как мог, хлопал в ладоши, подтаптывал и пытался впихнуть друзьям основательно засохший каравай. Потом вдруг вскочил посреди комнаты на табуретку и, подняв одну руку вверх, продекламировал:

«Я результат случайной связи на черноморском берегу.
В тени могущественных вязов меня зачали на бегу.
Но я не лишний в этом мире. Я есьм! Я дух! Я естество!
И на могучей русской лире в несчастном этом Израиле
Я с Русью праздную родство!» — закричал он нечеловеческим голосом и рухнул с табуретки.

Встал, отряхнулся и, озабоченно глядя на друзей, спросил — «Ну, как вам?»

— Потрясающе! — захлебываясь, воскликнул Вадя, впервые в жизни увидев живого поэта. — А Вы это сами сочинили? — на всякий случай простодушно спросил он.

Поэт, обиженно выпятив нижнюю губу, смерил Вадю презрительным взглядом: «А вы что думали, Пушкин?» Вадя стушевался.

— Хотя да, иногда нас путают. Помню, меня напечатали в сочинском «На посту», так все кричали «Пушкин, Пушкин!» А это я оказался.

После этих слов такой восторг обуял Вадю, что он захотел на радостях расцеловать поэта, но тут вмешался въедливый Ицик.

— А почему связь была случайной? — спросил он, не смущаясь.

— О, — потупив взор, произнес поэт. — Это была романтическая история. В сочинском санатории. Жаль, что она длилась всего один вечер… Мой папа, Бурелом — возвысил он голос — был секретарь обкома партии!

— А мама? — спросил бесхитростный Вадя.

Мама,.. — запечалился поэт и, вздохнув, признался, — была медсестрой Рабинович.

— И вот, — из-за мамы — я здесь… Но, — он снова вдохновился, — благодаря папе — тут русский дух, тут Русью пахнет!

После чего, окрыленный, оглядел Вадю, и, узнав, что тот из Сибири, немедленно побежал вглубь квартиры. Оттуда он принес старую, захватанную шапку-ушанку. Скорее всего она была сделана из кошки. Часть волос была выдрана — видимо, в смертельной схватке с другими котами, а часть свисала редкими клочьями. Организатор назвал шапку малахаем и напялил ее на голову Вади.

Потом он занялся Ициком. «Ну, откуда ваши предки?», — спросил организатор с надеждой. Ицик задумался и, поняв вопрос, как всегда, буквально, ответил: «Из Ура».

— Это из Ирана, — подсказал Вадя, перепутав его с Ираком.

Организатор обрадовался:

— Так это ж почти Россия. Мы его хотели освободить в 1921-ом году.

Ицик задумался. В течение всего остального праздника новые знания не давали ему покоя. Наконец он подошел к организатору и спросил:

— В 1921-ом году вы хотели освободить Иран от кого?

Тут задумался организатор.

— Я думаю, от иранцев, — сказал он, отечески приобняв Ицика за плечи.

В конце концов Ицика и Вадю вытолкали в центр хоровода и, с приплясыванием кружа вокруг них, стали петь народную песню «Вадя и Ицик сделали дуду. Ай, дуду, ай, дуду, сделали дуду!». Причем на каждом «дуду» друзья должны были падать на пол, изображая присядку. После чего, несмотря на долгие отнекивания, их убедили станцевать матросский танец.

Праздник закончился большим количеством выпитого самогона, который распорядитель готовил собственными руками в огромном аппарате, занимавшем пол-кухни. В результате Вадя с Ициком, в ожерельях из сушек, вывалились из квартиры, обнявшись и громко распевая «По диким степям Забайкалья».