Мир без очков. 9
Несколько дней я прожил у них. Каждый день приносил новые слухи. Как-то прибежал взволнованный Икутиэль, стащил у бабушки наливку и, пряча бутылку за пазуху, сообщил мне: «Вы не поверите! Когда Вы исчезли, все бросились Вас искать, а когда не нашли, снова передрались. Те, кто был за Тава, взяли Куфа в заложники. А тогда те, которые за Куфа, поймали Тава! Только один господин Реш улизнул».
В конце недели девицы побывали в центре города и принесли очередные вести. Им рассказали, что Реш вернулся с новыми линзами. Сначала он опробовал их на себе. После чего с ним что-то случилось, и он вдруг решил вызволить из плена Тава и Куфа. Он выменял их у враждующих сторон на новые стекла. То же подтвердили и оба брата, которые вскоре пришли пить чай. Все опять уселись за стол. Сестры болтали без умолку, а бабушка наперегонки с Икутиэлем прихлебывала наливку. В это время раздался звонок в дверь.
«Ну вот, — всплеснула руками госпожа Цилленбокер, — уже пришли».
«Прячьтесь, — закричала бабушка, ловко подкатила ко мне и толкнула коляской. — В шкаф!»
Я оглянулся. Позади меня располагался старый комод. Мне ничего не оставалось, как, скрючившись, залезть в него. Он был так заставлен посудой, что я не мог даже пошевелиться, не задев ее. В прихожей раздались голоса. Братья, уходя, здоровались с кем-то.
То, что я увидел сквозь щели рассохшегося комода, поразило меня. Я не поверил своим глазам. В гостиную вошли господа Куф, Тав и Реш. У меня перехватило дыхание. Я решил, что меня выследили. Каково же было мое изумление, когда оказалось, что они пришли совсем по другому делу.
«Что ж, проходите. Очень рада, — несколько фальшиво пригласила их усатая Цилленбокер. — Чувствуйте себя свободно. Схожу за кнутом».
В этот момент оптометристы шагнули вглубь комнаты, и я, не в силах более вытерпеть тесноты шкафа, проскользнул за их спинами и выскочил на улицу. Там меня уже ждали оба брата.
«Что делают здесь эти оптометристы?!» — полушепотом вскричал я, отчаянно пытаясь понять, что происходит.
«Как что? — удивился Мисугайнер. — Они пришли к госпоже Цилленбокер».
«Зачем?» — никак не мог сообразить я.
«Думаю, что по работе, — раздумчиво сказал Икутиэль. — У нее уже давно никого не было».
«За последнее время — это ее первые клиенты. Не до нее всем сейчас», — пробормотал со своей кривой усмешкой Мисугайнер.
«Люди как с ума посходили», — добавил Икутиэль.
«Господи, — уже в голос воскликнул я, схватив Мисугайнера за плечо, — тогда почему же Вы не лечите сумасшедших?!»
«Ах, друг мой, да разве можно кого-то вылечить?.. Можно лишь вставить другие линзы. Но я только психиатр».
«Он не может вставить другие мозги», — тоскливо пояснил Икутиэль.
«Но какова же тогда вообще Ваша роль?» — уже в нетерпении воскликнул я.
«А Ваша?» — внимательно посмотрев на меня, спросил Мисугайнер.
Я замолчал. Мне нечего было ответить ему на это.
«Все спорят с безумцами. Только брат один и соглашается с ними», — грустно изрек Икутиэль.
«Но зачем?» — возмутился я.
«А почему бы и нет? — откликнулся Мисугайнер. — Ведь неизвестно, кто из нас более безнадежен».
«А если пригубить наливки, — добавил Икутиэль, — то это становится и неважно».
Мы все еще стояли перед домом госпожи Цилленбокер. Вдруг дверь распахнулась, и оттуда вышли, застегивая штаны, три ее счастливых гостя. Лица у них светились такой искренней радостью, как будто бы их только что не стегали кнутом, а сообщили им чудесную весть.
Сначала я испугался и собрался было бежать. Но им было не до меня.
«Друзья! Я принес вам спасение! — с пафосом произнес господин Реш, завидев нас. — Произошла чудовищная ошибка. Вместо того чтобы дать нам одинаковые линзы, стекольщик перепутал и выдал нам три разные партии. Вот почему мы так ненавидели друг друга. Но теперь у нас есть новые чудные единообразные линзы!» — с воодушевлением воскликнул он.
Мы молча разглядывали его. Все это было столь странно, что никто из нас не нашелся с ответом.
«Да, и самое главное — мы теперь преисполнены раскаяния!» — закончил он с оптимизмом.
Сгорая от нетерпения и перебивая друг друга, они решили поделиться с нами своим открытием.
«Вы не представляете, — восторженно продолжил Реш, — когда вас бьют кнутом, наступает истинный катарсис!»
«Только тогда вы и начинаете понимать содеянное!» — вторил ему со слезами на глазах господин Куф.
«Порка — освобождает! Ведь пока нас не порют, мы и не задумываемся об этом», — добавил Тав, утирая мокрое от слез лицо.
«Новые линзы — это новый взгляд!» — воскликнул Реш.
«Всеобщая порка — наше спасение!» — в восторге прокричал Куф.
«Все на площадь!» — призывно возгласил Тав.
Они проворно вскочили в свою облезлую «Изотту-Фраскини» и умчались в облаке пыли.
Ошеломленные стояли мы, провожая их взглядами. Из ещё недавно невзрачных господ восторженные оптометристы на наших глазах превратились сначала в народных вождей, а теперь, видимо, и в спасителей отечества. Через некоторое время Мисугайнер, наконец, вымолвил: «Пойдемте, понаблюдаем».
Когда мы добрались до центра города, линзы были уже розданы. Безумное зрелище представляла собой площадь, заполненная народом. Старые, молодые, женщины, дети — все стояли на четвереньках, спустив штаны, задрав юбки и оголив зад. Сотни голых задов белели на солнце. Господа Куф, Тав и Реш работали не покладая рук. Прутья, заготовленные усердными горожанами, свистели со всех сторон. Каролина, Бром и Цигельбок еле успевали подавать розги взамен истрепанных, потерявших свою упругость. Вызвавшиеся добровольцы от всей души хлестали благодарных им граждан, выбиваясь из сил и меняя друг друга. Некоторые обыватели принесли свежесрезанные прутья с собой, а другие довольствовались домашними средствами — ремнями или поводками своих четвероногих друзей. В приступе раскаяния они, не дождавшись своей очереди, принимались сечь себя самостоятельно.
«Сограждане, — кричал, вопрошая, стоявший на обломках подиума Дрюн. — Грядет искупление?!»
В это время господин Куф забрался на будку мэрии. Полуоторванный рукав его куртки бился на ветру, подобно флагу, а сам он был похож на древнего пророка.
«Долой раздоры, насилие и вражду!» — отчаянно призывал он.
«Да здравствует покаяние!» — вторил ему господин Реш.
«Чувствуете дыхание свободы?!» — кричал во весь голос, не щадя связок, господин Тав. Над площадью стоял сплошной освободительный вой. Грандиозная экзекуция, бескомпромиссная общественная порка поражала воображение.
«Присоединяйтесь! — радостно закричал господин Дрюн, завидев нас. — Линзы еще остались!» Мы поспешили ретироваться на соседнюю улицу и стали из-за угла наблюдать за происходящим.
Неистовство на площади становилось все сильнее. Люди хлестали друг друга изо всех сил. Казалось, что это самоистязание никогда не кончится. Но еще час — и, наконец, руки бьющих стали слабеть, вопли затихли, а площадь покрылась распростёртыми телами. Многие уже не могли встать на ноги, а некоторые и пошевелиться. Даже Дрюна было уже не слышно. Только трое оптометристов время от времени еще устало призывали к раскаянию.
Я не мог более смотреть на это ужасное зрелище.
«Что же это? — беспомощно произнес Икутиэль. — Господи, кто же мы такие?..»
«Мы — то, что придумали про себя», — ответил Мисугайнер, и впервые голос его задрожал.
Они замолчали. Больше говорить было не о чем. С площади доносились глухие стоны. Я не хотел этого слышать. Я подумал о своей мансарде. Там можно было спрятаться от всего. На улицах никого не было. Я пошел по безлюдному городу.
«Я никогда не вставлял себе линзы, — пришло мне в голову. — У меня просто близорукость. Быть может, это меня и спасает».
