Мир без очков. 7
Я плохо спал в эту ночь. Просыпаясь и прислушиваясь к улице, я думал о том, как непредсказуема наша судьба. Еще совсем недавно, возможно, наш город был одним из самых тихих в округе. Никто даже и вообразить бы не мог, как развернутся события. Да и наши сограждане всегда казались мне спокойными, мирными обывателями. Бурные потрясения неизменно обходили нас стороной. Я не мог понять, что с нами произошло. Мне вспомнились слова Мисугайнера — «скверные обстоятельства»…
Рано утром в дверь постучали.
«Кто там?» — с опаской спросил я.
Дверь открылась — на пороге, потупив глаза, стояла моя хозяйка. За ней толпилось несколько мужчин и женщин.
«Вас зовут», — произнесла госпожа Фрекеншток таким тоном, словно мы были с ней незнакомы.
«Странно, что это с ней?..» — подумал я.
Тут же в дверь просунулся однорукий, тот, что вчера примчался к нам на улицу, и нетерпеливо сказал: «Ну одевайтесь уже!»
Я не успел даже понять, что все это означает, а в комнату уже вошли какие-то люди и стали натягивать на меня одежду. Я даже не смог оказать сопротивления — я был совершенно беспомощен в их руках. Меня быстро вытащили на улицу и так же стремительно, всей толпой, повели по городу. Я ничего не понимал.
«Что случилось?» — пытался спросить я у провожатых.
Но откликнулся только один однорукий.
«Вам же сказали — Вас зовут!» — воскликнул он недовольно.
Быстрым шагом, почти бегом, добрались мы до площади. Происходящее на ней изумило меня. Посередине были расставлены скамьи, на них сидели многие из тех, кто участвовал в недавних событиях. У некоторых были забинтованы руки и головы, а несколько человек стояли, опираясь на костыли. В центре возвышалось некое подобие подиума, на котором сидели трое оптометристов. Теперь их без труда можно было отличить друг от друга: у господина Реша на лбу горел огромный синяк, господин Куф сидел с перевязанной головой, а у Тава рука была в гипсе. Справа от них деловито расположился Цигельбок, а слева, с распухшей скулой, — Каролина.
Тав, видимо, временно взявший на себя обязанности председательствующего, встал и торжественно произнес: «Мы устали хоронить наших павших. Да, у нас разные взгляды, — и он многозначительно поправил линзу в левом глазу, — но разве не можем мы мирно существовать друг с другом? Может, нам стоит прислушаться к голосу разума. Понять, в чем причина нашей вражды. Ведь кто-то же в ней виноват!» — воскликнул он риторически.
Тут же на подиум проворно вскочил невесть откуда взявшийся господин Дрюн. В руках у него была указка, которой он, словно саблей, рассекал воздух.
«Итак, начнем», — объявил он бодрым голосом, и сидевшие на скамейках зааплодировали.
«Что может нам сказать по поводу недавних событий этот господин? — воскликнул он, ткнув в мою сторону указкой. — Как сообщают нам многие — именно он своим поведением спровоцировал братоубийственную бойню».
«Что?!» — в ошеломлении закричал я.
Но Дрюн только криво усмехнулся в ответ. От негодования я даже потерял дар речи.
«Приступим, — жизнерадостно произнес он и повернулся к стоявшему справа от него Цигельбоку. — Скажите, господин Цигельбок, разделял ли этот человек общую радость при получении Вами линз?»
«Ни в коем случае!» — по-дурацки выкрикнул Цигельбок, выпятив живот.
«Тогда, может быть, он хотя бы разделил Ваши взгляды на столь возвышенное чувство, как любовь?»
«Никак нет!» — по-солдатски отрапортовал Цигельбок.
Дрюн повернулся к публике и объявил: «Вы — свидетели».
Он выдержал паузу и посмотрел на Каролину.
«Любезная госпожа, — подчеркнуто вежливо обратился к ней Дрюн. — Разделял ли этот человек, — он указкой легко ткнул мне в плечо, — Ваши естественные подозрения по поводу окружающих?»
«Нисколько!» — отрезала Каролина, грозно взглянув на меня.
«А пытался ли он разоблачить вместе с Вами хоть кого-нибудь из общих знакомых?»
«Никогда!» — прорычала Каролина.
«Судите сами, — опять обратился Дрюн к публике, — итак, наш герой не разделял ни одного из известных нам взглядов. Каких же воззрений придерживался он сам? Ведь не может же человек жить без идеалов!»
Он выждал паузу. После чего продолжил: «Я хочу вызвать сюда еще одного свидетеля. Почтенный господин Бром, прошу Вас!»
У Брома была рассечена бровь и заклеен пластырем один глаз. Он поднялся из первого ряда и вступил на подиум.
«Скажите, Вы, как непосредственно пострадавший, осуждал ли при Вас этот человек вообще чьи-либо действия?»
«Ничуть!» — с готовностью ответил Бром.
«Что ж…» — хотел, видимо, заключить Дрюн.
Но Бром перебил его: «Хочу, с Вашего позволения, добавить. Когда я похвалил его за смелый принципиальный поступок, быть может, единственный в его жизни, он назвал это „какой-то чушью“».
«Ах вот как! — почти обрадованно воскликнул Дрюн. — То есть принципы для этого человека не более чем чушь!.. Ну, а теперь, пожалуй, настало время для вызова главного свидетеля. Госпожа Фрекеншток, прошу на сцену».
Моя хозяйка поправила сползшую с плеча кофту, взобралась на подиум и остановилась перед Дрюном, глядя в пол.
«Уважаемая, — так начал Дрюн, — как известно, этот человек является Вашим квартирантом».
Хозяйка кивнула головой.
«Давно ли он, на Ваш взгляд, проявляет вопиющее безразличие к тому, что происходит вокруг? Давно ли ему наплевать на то, что волнует окружающих его людей, на то, что не дает им покоя?!»
«Давно», — только и сказала госпожа Фрекеншток, стараясь не встречаться со мной глазами.
«Ну, вот и ответ! — воскликнул Дрюн. — Когда каждый из нас в смертельной схватке отстаивал свои взгляды, дрался за свои принципы, этот господин бесстрастно наблюдал за нашей борьбой! Недаром сказано: равнодушие — хуже предательства!» — патетически закончил он.
Я не понимал, что происходит. Что за судилище они устроили? И почему надо мной? Я не сделал никому из находившихся здесь ничего плохого!
Вдруг господин Куф поправил повязку, съехавшую ему на глаза, поднялся и произнес: «Мы не будем здесь обсуждать моральные качества этого господина. Они и без того как на ладони. Нас волнуют другие его поступки».
«И как бы мы ни были толерантны к человеческим слабостям, есть вещи, о которых стоит задуматься всерьез», — многозначительно произнес Тав.
Реш перебил его, не дав продолжить.
«Нам некогда ходить тут вокруг да около. Мы разоблачили поганца!» — воскликнул он с азартом.
«Ведь этот человек, — продолжил Куф, указывая на меня, — был представлен нам как местный оптометрист. Так ли это, господин Дрюн?»
«Точно так!» — жизнерадостно сообщил Дрюн.
«Вас так представили?» — спросил меня Тав.
Я почувствовал в его вопросе какой-то подвох.
«Господин Дрюн…» — начал я.
«Мы не спрашиваем Вас о Дрюне, — закричал Реш, и его синяк на лбу побагровел, — отвечайте на вопрос — да или нет?»
«Ну да», — пробормотал я, стараясь не думать о том, что за этим последует.
«Итак, подсудимый тогда не стал отрицать подобного представления. Наоборот, своим молчанием, равнозначным согласию, подтвердил свой высокий статус! — добавил Куф. — Однако отнесся ли он к своим обязанностям со всей ответственностью? Помог ли обществу, своим согражданам, избавиться от чумы ярковидения? Пришел ли им на помощь в тяжелую, трагическую пору?»
«Нет, нет и еще раз нет!» — закричал Реш.
«А, позвольте спросить, из лености или ветрености не сделал он этого? Быть может, иные обстоятельства помешали ему?» — фальшиво-наивным тоном вопросил Тав.
«О да! — вскричал Реш. — И мы знаем эти обстоятельства! Achtung!» — закричал он почему-то по-немецки. Потом подбежал к Дрюну, выхватил у него из рук указку и, тыча ею мне в грудь, завопил: «Сознавайся, ты — оптометрист?»
Он так сильно тыкал в меня, что я вынужден был просто отскочить от него. Но тут же наткнулся на подбежавшего сзади с железными объятиями Цигельбока. В этот момент Дрюн скорчил такую страдальческую гримасу, словно это его судили неизвестно за что.
«Ну ответьте уже, наконец», — почти плаксиво проныл он.
«Да я ведь…» — попытался вскричать я.
«Не «ведь», не «ведь»! — заорал Реш. — Отвечать! Оптометрист?!»
Мне показалось, что сейчас он просто набросится на меня.
«Нет», — буркнул я.
«Разоблачили! — завопила все это время молчавшая Каролина. — Всегда подозревала его!»
«Самозванец!» — взревел Реш и с таким упоением стал бить указкой по стулу, что она сломалась пополам.
«Прощелыга! Жулик! Лгун!» — закричали люди на площади и повскакали со своих мест.
«Пройдоха!» — хором крикнули все три оптометриста.
Одна дамочка даже подскочила и хотела плюнуть в меня, но попала в Цигельбока. От досады, что промахнулась, она стукнула меня в ухо и взвизгнула: «Кровопийца!» На подиум вскакивало все больше людей, и я понял, что мне уже не спастись. Какая-то барышня рыдала на плече Брома, вопя: «Обманщик! А я так ему верила» — «И я, и я!» — соглашаясь, кивал головой Бром. Кто-то кричал: «Бить гада!», «Порвать на части!», «Распотрошить злодея!»
В результате такое количество народу забралось на подиум, что доски вдруг затрещали, и наспех сделанный настил рухнул. Все находившиеся на нем полетели вверх тормашками. Я скатился с помоста и распластался на земле. Вдруг кто-то схватил меня за руку и потянул за собой.
«Скорее, скорее, пока Вас не растерзали!» — шепотом почти прокричал он, увлекая меня прочь. Мы выбежали с площади и дворами и переулками, запыхавшись, добежали почти до окраины. Дальше бежать было некуда.
Наконец я разглядел своего спасителя. Удивительно, только сейчас я сообразил, что знаком с этим человеком. С изумлением узнал я в нем единственного в нашем городе пьяницу — Икутиэля. Никто не знал даже его фамилии.
Мы отдышались. Я поблагодарил его и сказал, что, наверное, он спас меня от неминуемой участи. Я даже не спросил его — почему он это сделал, хотя почти весь город был против меня. Но мы так спешно бежали, что я решил узнать это позже. Я лишь успел к нему присмотреться. Никогда не сталкивался с ним я столь близко. Черты его лица мне кого-то напомнили. Некая догадка осенила меня.
«Скажите, — спросил я у него, — а Вы, случайно, не родственник господина Мисугайнера? Мне кажется, что Вы очень похожи на него».
«Да, — просто ответил он, — это мой брат».
Я был ошарашен. Господин Мисугайнер — известный психиатр, а его брат — единственный в городе пьяница!
«Но как же так, — бестактно воскликнул я, — зачем же Вы пьете?»
Икутиэль смутился, отвернулся и заскучал. Ему неприятен был этот разговор.
«Знаете, — вдруг неожиданно сказал он, — до этого я был поэтом… Я прочту Вам свои последние строчки», — добавил он, даже не спросив, хочу ли я этого. Он остановился, закрыл глаза и прочитал:
«Как ты мне надоела, голова,
Свернуть тебя бы с этой глупой шеи…»
Мы замолчали. Не глядя на меня, он зашагал вперед. Вскоре мы дошли до границы города. Дальше начиналось дикое бесконечное поле. Я не понимал, куда он меня ведет, пока не заметил буквально на самом краю улицы небольшой дом.
«Ну вот, пришли. Может быть, здесь Вас укроют», — сказал он и постучал в дверь.
