Богема

1. Искусство

Вадя всегда хотел приобщиться к искусству. Один раз он даже купил картину «Утро в сосновом лесу» русского художника Шишкина. Вадя долго разглядывал ее и, решив, что медведи на ней как настоящие, полюбил искусство.

У Вади не было друзей в мире живописи, но зато было двое знакомых, один из которых думал, что он режиссер, а второй — что писатель. Они долго рассматривали картину. Писатель даже принес с собой лупу. После чего обвинили художника в конструктивизме, кубизме и сюрреализме. Потом похлопали Вадю по плечу и объявили, что возьмут с собой в гости к Виолетте — женщине, поэту и композитору.

Виолетта Фрунтифаль по ее выражению «держала салон» и сочиняла романсы по длине своей соперничающие с Илиадой Гомера. Несмотря на то, что исполнение романсов сопровождалось игрой на лютне, за интонационными нюансами и темповыми переходами слышалась неизменное «ум-ца-ца — ум-ца-ца». К тому же ее исполнение отличалось несколько завывающей манерой, что, впрочем, не мешало восторгам ее поклонников.

Романсы звучали приблизительно так:

«Обнимите меня, как нимфетку
На пороге грядущего дня.
Разверните меня, как конфетку,
Как пирожное, съешьте меня.

Нареките меня своей штучкой.
Как давно я уж ей не была.
Как желаю я маленькой взбучки,
Ах, от вас я б ее приняла!

Назовите меня хоть козою,
я готова проблеять всю ночь.
И бесстыдство слезами омою —
Я Венеры и Эроса дочь.

Мой оргазм, словно тыщи тюленей
Иль крольчих ненасытная рать —
Вдохновенье мое, исступленье
и любви вожделенная страсть!

Я готова кричать, как белуга,
если будет альков пустовать.
Если нету интимного друга,
то рыдает как скрипка кровать.

Загрызите меня как овечку,
Словно страстный и яростный волк,
Или киньте меня прямо в речку,
Чтобы жар сладострастья умолк.

Ах, я знаю: теперь все напрасно
Не узреть мне ни лик ваш, ни взор.
Ваши новые девы прекрасны,
И окончен со мной разговор!

Мои слезы теперь не помогут,
Ваши розы завяли уже.
И раскаяния Ваши не тронут —
Я вишу на втором этаже…»

В первых строчках романса было некоторое преувеличение. Во-первых, Виолетту было нелегко обнять, потому что была она, мягко говоря, женщиной дородной, и даже самые длинные руки вряд ли могли бы сомкнуться на ее могучей спине. А во-вторых, ей было 64 года, и потому нимфеткой ее трудно было назвать. Но, несмотря на это, в конце романса обычно раздавались крики «Браво, брависсимо!», публика аплодировала, дамы рыдали, некоторые гости от избытка чувств бросались на Виолетту и целовали ее взасос.

У Виолетты собиралась вся отвергнутая официальным искусством богема. Мэйнстрим не признавал Виолетту. Композиторы не считали ее напевы музыкой, а поэты ее опусы — стихами. Глубоко в душе она страдала от непонимания. Но так много поклонников собиралось у нее по вечерам, что было ясно — только завистники могли сомневаться в ее таланте.

К тому же Виолетта Фрунтифаль презирала условности. Она встречала гостей в полупрозрачном пеньюаре, сквозь который были видны ее мясистые ляжки и упитанный живот. Когда она брала в руки лютню, грудь ее начинала вздыматься от волнения. Зычный голос и вздымающийся бюст производили на поклонников сильнейшее впечатление.

В ее квартире было пять спален, каждая из которых имела свой цвет. Это касалось не только стен, пола и потолка. Вся мебель, ковры и занавески были в этой комнате соответствующего цвета. Частенько вечер с гостями заканчивался для нее пристальным выбором жертвы. Она чувствовала себя царицей Тамарой. Жертва оставалась на ночь и только под утро, обессиленная, выползала из ее дома. Постоянных и особо привилегированных любовников она предупреждала за день: «Сегодня спальня оранж». Это означало, что не только она будет в апельсиновом пеньюаре, но и любовник должен надеть оранжевые трусы.

2. Ночной кошмар

В этот раз выбор Виолетты Фрунтифаль пал на Вадю. Спев четыре заунывных романса, которые гости выслушали с благоговением, она объявила, что вечер закончен и предложила немедленно разойтись. Вадя, решивший, что это предложение касается и его, был остановлен у двери ее могучей рукой. Не терпящим возражений тоном ему было приказано остаться. Когда все вышли, тем же тоном последовал следующий приказ: «Покажите трусы».

Вадя был ошарашен, никогда он не общался со столь решительными женщинами. Обескураженный, он все-таки расстегнул брюки. На нем были наследственные сатиновые трусы, которые достались ему от дедушки — красного партизана и папы генерал-майора.

— Ну что ж, черные, — со значением произнесла Виолетта, взяла его за руку и повела в спальню. Сначала Вадя не увидел ничего, потому что вокруг была темнота. Но тут зажегся свет, и он увидел черный потолок, черные стены, черное белье на черной кровати и черную кошку, которая облизывалась в углу.

— Я тотчас вернусь, — подмигнув, многозначительно произнесла Виолетта, выплыла из комнаты и вскоре вернулась, одетая в черный бюстгальтер и панталоны. Вадя тревожно оглядывался по сторонам. Она потушила свет, и для Вади исчезло все. Он протянул вперед руки, чтобы не удариться, при этом, конечно, споткнулся, и упал прямо на кошку. Кошка дико завизжала, что есть силы вцепилась в Вадину руку и отпрыгнула прочь. Вадя, закричал и, истекая кровью, замер на месте. В ответ раздался призывный смех Виолетты.

— Это не я, это моя киска!

Наступила пауза. Вадя, прижимая исцарапанную руку, оглядывался, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Наконец он сделал шаг вперед и ударился лбом об стену.

— Я не там, — кокетливо проворковала Виолетта, — я здесь.

Вадя пошел на голос, споткнулся о табуретку и снова упал.

Раздалось томное и уже несколько нервное — Я в алькове!

Окровавленный Вадя начал искать альков. Он не знал точного значения этого слова и, в результате короткого раздумья, лег на пол и, чтобы ни на что ни наткнуться, пополз. Таким образом Вадя влез под кровать, не заметив этого.

Вокруг была темнота. В конце концов он решил подняться, но больно ударился о дно кровати. Вадя запаниковал. Вдруг ему пришло в голову, что его замуровали или, по какой-то неизвестной традиции, положили живьем в гроб. Он забился под кроватью, как пойманный кузнечик. Но ничто не помогало. Вадя так колотился, что Виолетта начала подскакивать на постели, как на батуте. Вадя рыдал от ужаса, грыз зубами кровать и вопил от страха. Даже ледяное сердце растаяло бы от сочувствия. Но жестокая Фрунтифаль приняла его вопли за крики страсти.

— О, голубчик, — возопила она. — Да ты сексуальный маньяк! Я здесь, здесь! — кричала она, призывая его. В течение следующих трех с половиной часов Вадя бился головой о кровать, а Виолетта подпрыгивала на ней и в бешенстве выла:

— Где ты, маньяк?! Где?!!

К утру они, наконец, обессилили от этих упражнений. Им требовался отдых.

Когда наступил рассвет, Вадя понял, где он находится. Он выполз из-под кровати и на цыпочках пошел к двери. Виолетта лежала, раскинувшись на постели и что-то бормотала во сне. Возможно, она сочиняла новый романс. Вадя подкрался к входной двери. В тот момент, когда он уже открывал ее, с диким воем на него прыгнула кошка. Она вцепилась Ваде в затылок, словно мстя ему за неудовлетворённость хозяйки. Вадя завопил и выскочил на улицу.

Вадя бежал, как заметил русский поэт, «быстрее лани». Проклятая кошка, вцепившись в его плечо, грызла затылок. Вадя никак не мог сбросить ее с себя и понимал, что еще немного, и зверюга вонзит зубы в его сонную артерию. Так Вадя с котярой на плечах промчался пять километров. Время пробега могло бы войти в книгу Гиннесса.

Он сам не заметил, как оказался возле собачьего питомника, куда иногда забегала Чу посудачить с товарками. Издали заметив кошачье создание, собаки сделали стойку, а потом с оглушительным лаем кинулись на заклятого врага. Кошка взвыла и бросилась наутек.

Пять километров в обратную сторону Вадя пробежал легкой трусцой, радуясь небу, солнцу, пальмам и прохожим. Так он добрался домой.