ФЕРЗЬ

Житель Дублина Томас О’Горман скончался от множественных ножевых ранений, полученных в ходе шахматной партии.

Sky News

«Ничего нет бессмысленней игры в шахматы, — так поведал мне склонившись к моему уху понурый гроссмейстер в шляпе с проваленной тульей. — Вы строите грандиозные планы, вы император, стратег, владелец слонов, всадников, башен, целая армия ждет ваших приказов и… все впустую. Вы можете быть чуть проворней своего противника, чуть смышленее — не более. Когда-нибудь изобретут машину, которая выучит сочетания всех ходов и просчитает позиции. Она обыграет всех чемпионов и тогда все это станет лишь бессмысленной игрой честолюбивых умов».

Гроссмейстер закашлялся и еще глубже нахлобучил помятую шляпу.

«Верьте мне. Верьте. Шахматы — это обман. Иллюзия. Вспомните, кто они — великие одержимые игроки. От душевных болезней страдали Лабурдоне, Морфи и Пилсбери. Шлехтер умер от голода и лишений, Стейниц сошел с ума, Рабиновича отправили в больницу для умалишенных, Капабланка умер от тяжелейшего склероза мозга, Алехин сотрудничал с нацистами и помер в отчаянном одиночестве, подавившись куском мяса. Игра была смыслом их жизни. И жизнь эту они проиграли. Шахматист Ляо из Цзиньхуа перед суицидом убил партнера по шахматам, не желая оставаться без соперника в загробной жизни. А безумный Шорт воскликнул: «Шахматы — это безжалостный спорт: ты должен быть готов убивать». Стоила ли погоня за иллюзией подобной цены?»

Он вдруг замолчал, отступил на шаг и с яростью стал выкидывать из карманов пальто шахматные фигуры. Пешки, слоны и кони разлетались по мостовой. «Проклятые, — вскрикивал гроссмейстер, — ненавижу!»

Когда карманы его опустели, он сорвал с головы свою потертую шляпу и бросил ее вслед фигурам. Он стоял в свете ночного фонаря и ветер распахивал полы его старого крапчатого пальто. Я пошел от него, оглядываясь, боясь его гневных филиппик. Дойдя до плохо освещенной двери невзрачной гостиницы, где застал меня этот вечер, я обернулся. Мой невольный собеседник замер под фонарем. Его фигура поразила меня — задранный подбородок, острый профиль поднятой головы, черный угол воротника и распахнутое пальто — все это напоминало скульптуру, выкованную из железа умелой рукой.

Вчера, спеша по одному надоевшему мне коммерческому делу, я проходил по центральной улице этого городка. Я заметил магазин сувениров и решил заглянуть туда, чтобы приобрести какую-нибудь безделицу в подарок моей одинокой сестрице. Открывшаяся дверь возвестила о моем приходе тусклым звоном медного колокольчика. Хозяин в пожилой жилетке при виде меня приветственно замахал рукой. Этот магазин сувениров скорее был похож на лавку старьевщика. Думаю, я был одним из тех редких посетителей, что, желая скоротать время, на досуге заглядывали сюда. Впрочем, кроме дешевых китайских и индийских поделок, я не нашел там ничего интересного.

Уже собираясь уходить, я повернулся и вдруг мне померещилось что-то знакомое в глубине магазина. Какая-то фигура в человеческий рост стояла в затенённом углу. «Что это там? — спросил я у суетящегося, в надежде мне что-нибудь всучить, упитанного хозяина.

«А, это шахматный ферзь, — захлопотал он, ухватив фигуру за талию и подтащив ее ближе — тяжелый!»

«Этого не может быть» — прошептал я, невольно отпрянув назад. Передо мной стоял гроссмейстер, несколько дней назад случайно встреченный мной на улице. Это был его вздернутый подбородок, его видавшее виды крапчатое пальто, его острый профиль поднятой с вызовом головы. Слегка опомнившись, я протянул руку, чтобы дотронуться до его рукава и сразу отдернул ее — мои пальцы ощутили железное безмолвие.

Хозяин, видя мое замешательство, тут же скороговоркой принялся объяснить, что фигура эта очень ценная, изображение ферзя уникально и несмотря на тяжесть изваяния, грузчики смогут доставить его по любому указанному адресу. Я долго не мог прийти в себя, но все-таки сумел, несколько успокоившись, ответить хозяину, что я не играю в шахматы и ничего в них не понимаю. Но хозяин уже почувствовал то смятение, что охватило меня при взгляде на эту фигуру, и стал заверять меня в необходимости этой покупки. Не знаю, что случилось со мной в тот момент, но я, движимый каким-то совершенным безумием, быстро написал на листке свой адрес и расплатившись с сияющим хозяином, выскочил вон.

Сегодня эту фигуру привезли ко мне домой. Я еле успел вернуться из поездки, когда грузчики втроем водрузили ее в мою комнату на втором этаже. Что делать теперь мне с ней? Гроссмейстер стоит в углу, возле окна, голова его по-прежнему высоко поднята, он смотрит на меня немигающими глазами, и я не знаю, вздумается ли ему в одну из ночей по примеру своих одержимых кумиров сойти с ума и задушить меня своей железной рукой.