ПЕРНАТЫЕ И КОШАЧЬИ

Мне казалось тогда, что жизнь моя должна наконец закончиться. Я не мог более ее терпеть. Но она как назло все длилась и длилась. И не было никаких сил остановить ее течение. Это было какое-то тягостное искусственное продление моего существования. Я не находил себе покоя. Именно в это время, идя по улице, я наткнулся на приклеенное к столбу странное объявление. Оно призывало в тяжелых жизненных случаях обращаться к Провидцу. Далее следовал номер телефона и приписка — «обслуживание на дому».

Навряд ли я встречал более курьезное объявление. И если бы не мое безумное состояние в то время, естественно я бы не воспользовался предложенной услугой. Скорее я счел бы подобное объявление чей-то дурацкой шуткой. Но в тот момент мне было совсем не до смеха. И все-таки, чтобы не поддаться сомнениям, добравшись домой, я тут же позвонил по указанному номеру. У меня взяли адрес и назначили время, в которое я должен ожидать прихода Провидца.

Вся эта дурацкая история с объявлением так взволновала меня, что я выскочил из дома, и в оставшиеся полчаса до появления гостя нервно большими шагами ходил по улицам. Вышагивая так, я, кстати заметил, что на наших улицах обитает не только уйма дворовых котов, но и не меньше пернатых, а именно ворон, готовых в любую минуту с громким карканьем спикировать вниз, пытаясь, как мне померещилось, заглянуть вам прямо в глаза. До этого дня, я никогда не обращал на них внимание. Я убыстрил шаг. Если бы я был более мнителен, то подумал бы, что коты и вороны преследовали меня.

Не успел я вернуться домой, как в дверь позвонили. Провидец оказался довольно невзрачным господином с круглыми, похожими на птичьи, глазами. Необычным в нем было только одно, он мог смотреть на вас одним глазом. Я подумал, что он, наверное, косит. Что не придавало ему дополнительной харизмы. Если бы меня кто-то спросил, сколько ему было лет, я бы затруднился с ответом. Он был господином без возраста. На голове его покоилась довольно нелепая маленькая черная шляпа.

«Проходите, прошу Вас, — довольно любезно приветствовал я его. — Я господин Нун, который звонил вам.»

Он только кивнул головой, щелкнул языком, по-хозяйски огляделся, прошел в комнату и тут же уселся в мое кресло. К сожалению, у меня было только одно кресло и мне ничего другого не оставалось, как сесть на довольно неудобный хромой стул. Я еще раз взглянул на человека, выдававшего себя за провидца. В нем, как будто специально, не было абсолютно ничего особенного. «Надо же какие заурядные у нас оракулы», — подумал бы я, если бы был в ином настроении. Но сейчас мне было не до иронии. Гость же тем временем явно освоился и, по всему было видно, чувствовал себя хозяином положения.

Он сидел, развалившись в моем кресле, и после каждой фразы кивал головой, так что создавалось впечатление, что своим острым носом он будто клюет невидимое зерно. Он вообще производил впечатление чего-то неуловимо вороньего. Он даже одет был в черную пару, которая, как ни странно довольно ладно сидела на его рыхлом теле. А быть может мне все это показалось, после пернатых, пытавшихся атаковать меня на прогулке.

«Ну что мой юный друг, — обратился он ко мне, хотя в это время я уже был вполне пожилым и даже как принято выражаться «убеленным сединами», человеком. — Посмотрите на великих гуру, на знаменитых йогов. Вивекананда умер в 39 лет от сахарного диабета, Рамакришна в 50 от рака горла, а Йогананда и Ошо в 59 лет от сердечных приступов. Но я скажу вам то, о чем не догадываются сонмы их почитателей. Они умерли по другой причине. Об этом мало кто знает. И вот именно Вы, вне зависимости от Вашего желания, станете одним из обладателей этого печального знания. Я бы сказал — такова Ваша участь!» — заключил он с неожиданным пафосом. После чего поудобней устроился в кресле, взглянул на меня своим круглым глазом и продолжил.

«Итак, — он выдержал многозначительную паузу — они умерли от одиночества! Да, да, как бы парадоксально для Вас это бы не звучало. От одиночества, среди скопища адептов и приверженцев. А их болезни были лишь его неминуемым следствием.»

Он смерил меня взглядом, словно оценивая, произвела ли его тирада должное впечатление. И видимо решив, что произвела, произнес: «Но тем не менее, помните ли Вы, мой начитанный друг, что писал Бергман: «Одиночество — это некий абсолют. Единственное существующее. Все остальное плод нашего воображения. Иллюзия. Нужно научиться жить с этим знанием. Тогда ты научишься принимать бессмыслицу как нечто должное.»

«Нет, — вдруг неожиданно для самого себя, закричал я, вскакивая, — Нет! Я не согласен. Я не хочу, не хочу одиночества! И не хочу от этого умирать. Ни абсурд, ни хаос не будут управлять моей жизнью.»

Он откинулся в кресле, засмеялся и острый нос его снова дернулся.

«Голубчик, — сказал он, да, да именно так назвал он меня — «голубчик», — а разве действительность не абсурдна? Я скажу Вам больше: хаос и одиночество тотальны. И с этим увы, ничего не поделаешь… Посмотрите на кота, что лежит на соседней крыше.» И он указал своим узловатым пальцем на открытое окно. «Как он наполнен покоем среди всеобщего абсурда. Как он безмятежен в своем одиночестве. Блаженная отрешенность. Разве когда-нибудь в жизни Вам удастся испытать подобное? Разве придется Вам стать счастливым.»

Не знаю, что произошло со мной в этот момент. Что-то вдруг буквально нахлынуло на меня. Я почувствовал, как по лицу моему, неизвестно откуда взявшись, потекли слезы. Одна за другой. По меньшей мере это было странно. Я взрослый человек, совершенно не желавший плакать, ничего не мог поделать со своими слезами. Видимо, слова этого странного и неприятного господина так задели меня, что вызвали неуправляемое это явление. Слезы катились друг за другом, и я никак не мог остановить их.

«Вот видите, — почти удовлетворенно произнес он, — только одно упоминание о том, что счастье минует Вас, и Вам не придется испытать его вкус, приводит умудренного сединами и бесполезным жизненным опытом человека, к потоку слез. С которым, как я заметил, Вам не удается управиться. А ведь это несчастное счастье — понятие уж куда эфемерное. Взгляните, разве может этот кот рыдать о невозможном блаженстве, или страдать о недостижимости счастья?»

«Я вам не кот! — вскричал я, окончательно распалившись, — Ваш кот думает лишь о колбасе. Только ее отсутствие может его огорчить!»

Нос дернулся вновь и хозяин его внимательно, словно видя впервые, как-то по-вороньи искоса посмотрел на меня.

«Вы всерьез полагаете, что знаете, о чем думает кот? — спросил он с видом человека, которому только что сообщили, что земля, это — куб. — Надо заметить, что до вас никому еще не удавалось проникнуть в его мысли», — произнес он, впрочем, без всякой доли иронии или ехидства.

«Господи, — воскликнул я, предположив, что он все-таки решил подтрунить надо мной — Вы что не понимаете в чем отличие человека от животного? Вы издеваетесь?»

«Нет, — ответил он просто. — Это вы издеваетесь над природой. С чего Вы взяли, что Ваш так называемый духовный мир с его придуманными категориями столь уникален, что ему и в подметки не годится мир в голове кота? А Вы ведь понятия не имеете, что там творится. Вы думаете, что если обзовете нечто «красотой» или «счастьем», то моментально над котом и возвыситесь. Вы заносчивы и высокомерны. Да Вам и не снилось то состояния нирваны, которого с легкостью достигает подобное благородное животное!»

Завершив этот возмущенный спич, он вскочил, негодуя, подошел к окну, и стал всматриваться в воспетого им кота. Кот поднял голову и внимательно взглянул на нас. Я был настолько сбит с толку, что мне показалось — он ухмыльнулся. Конечно, я сразу же отогнал от себя подобную бессмыслицу. Господи, что только не мерещится, что только не лезет мне в дурацкую мою голову! Я посмотрел на Провидца. Далее произошло необъяснимое. Провидец каркнул. Каркнул буквально — мне это не послышалось, взмахнул руками и оказался сидящем на соседней крыше рядом с котом. Возможно в это время у меня помутилось в голове, но я отчетливо видел — возле кота уселась ворона. И оба смотрели на меня в упор, не мигая.

Я терпеть не могу досужую болтовню о мистицизме, переселении душ и прочей фантастике. Но эти двое смотрели прямо на меня, и объяснению этому не было. Я на мгновение закрыл глаза, и, выждав паузу, вновь открыл их. Парочка не исчезала. Напротив, кот, словно бросая вызов моему здравомыслию, начал бить кончиком хвоста по вороньей шее. Ворона только голову задрала, демонстрируя этим самое что ни наесть благожелательное к коту расположение.

Я даже ущипнул себя, словно пытаясь освободиться от наваждения. Но ничего не помогало. Наглый кот помахал мне лапой. Я отвернулся от окна в надежде, что быть может они все-таки исчезнут. А когда повернулся… кот стоял передо мной. Мне трудно объяснить это. То есть передо мной стоял человек. Но это был кот. Нет, у него не было ни хвоста, ни кошачьих ушей. И он был прилично по-человечески одет. Но это был кот! Тот самый, с крыши напротив. Я взглянул на нее. Там в одиночестве сидела ворона. А рядом со мной стоял человек с неприметной физиономией господина средних лет, каких с десяток можно встретить на улице. На таких людях чаще всего не задерживается внимание, и мы обычно проходим мимо, даже не удостоив их взглядом. «Неужели они все коты?» — неожиданно мелькнуло у меня в голове.

«Не расстраивайтесь, — сказал Кот, снисходительно глядя на меня. — Даже Сократ в свое время признался, что знает, что ничего не знает, — сочувственно добавил он, помолчав. — Да и вообще, как говорил Шопенгауэр, каждый принимает конец своего интеллекта за конец света. Не стоит.»

Я был потрясен. В своей собственной квартире я выслушивал философские умозаключения дворового кота. Словно прочитав мои мысли, он насмешливо заметил: «Особо не зазнавайтесь. Мы были священными животными еще при фараоне Аменхотепе. А он был куда мудрее ваших современников. Слышали о богине Баст? Она из наших, из египетских кошек.»

«Господи, — подумал я, — что он несет! Я не люблю кошек, не верю в египетских богов и совершенно не склонен дискуссировать с животным в человеческом обличье.»

«Простите, — сказал я, — не могли бы ли Вы оставить меня в покое?»

На лице его появилась обиженная гримаса.

«Во-первых, — заявил он, — Вы не настолько воспитаны, чтобы извиняться перед котом. Так что не притворяйтесь. А во-вторых, мне конечно не трудно исчезнуть, но Вы так ничему и не научитесь.»

От подобной наглости у меня даже перехватило дыхание.

«Чему это я должен научиться?» — в негодовании воскликнул я.

«Как чему?» — видимо Кот был изумлен моим вопросом. Его физиономия выразила неподдельное удивление.

«Да, чему я по-вашему должен обучиться?» — с вызовом повторил я, изумляясь его нахальству.

«Одиночеству, голубчик, одиночеству», — произнес он так, словно это было само собой разумеющемся. «Вы ведь и двух часов наедине с собой не можете провести. Вам или книжку подавай, или болтливого собеседника, а то сочинять что-нибудь приметесь. А самого-то себя Вы вынести и не можете», — сочувственно и даже, как мне показалось с печалью, вздохнул Кот.

Мне вспомнились недавние поучения вороньего Провидца.

«От одиночества, как я слышал, умирают», — не без язвительности заметил я.

«Умирают от жизни, — строго и наставительно ответил Кот. — Но если Вы пока еще живы, то стоит овладеть одиночеством. Ибо это искусство, а не беда. Это естественное забытое состояние человека. Его тихая гавань. Одиноким вы приходите в суетный этот мир с его иллюзией единения и, если вы умны, разочаровавшись, в одиночестве покидаете его.»

Странно, подумалось мне, — кот учит человека. Он как будто прочитал мои мысли.

«Мы кошки — великие Мастера Одиночества. А, впрочем, — неожиданно добавил он, — дело Ваше. Может Вы и правы — кот человеку не учитель.»

Его рот растянулся в улыбке и через мгновение его не стало. Я взглянул в окно. На соседней крыше, прижавшись тесно к друг другу, глядя на меня в упор, восседала эта парочка — ворона и кот.

Я подумал, что мне никогда не научиться тому, к чему они призывали. Я просто не создан для одиночества. Кот прав: не то что двух часов, я и получаса не могу вынести наедине с собой. Я, наверное, стадное, стайное, встревоженное животное… Мне не достичь кошачьего благоразумия, этого его чистого разума, гармонии покоя. Я так и вынужден буду пытаться прибиться хоть к какому-нибудь берегу, лишь бы не плыть одному в бушующем океане. И пусть берег будет не более чем иллюзией, злосчастной фата-морганой, но он даст мне передышку, даст возможность вздохнуть и хоть ненадолго прекратить безумный мой бег, неостановимое это движение, что сводит меня с ума и называется жизнью.