ЗАПОВЕДНИК

Ни один из нас не ведает, во что его преобразит грядущее.

Хорхе Луис Борхес

В 1986 году, будучи студентом Кингс-колледжа в Кембридже, в конце каждой недели я ездил в зоопарк Джерси, где подрабатывал разносчиком мяса для львов и других хищных кошек. 31 августа я проходил мимо вольера с гориллами и услышал крики посетителей. Подбежав к толпе, сбившейся у ограждения, я увидел внизу в вольере неподвижно лежащего мальчика и склонившуюся над ним гориллу. Горилла внимательно его разглядывала, после чего начала отгонять от него своих любопытных сородичей. Пока ребенок находился без чувств, горилла гладила его по спине и никого не подпускала к нему. Через несколько минут мальчик очнулся и заплакал. Тогда обезьяна отошла и спустившееся на веревке служители смогли поднять ребенка наверх. Кому-то даже удалось заснять все это на любительскую камеру. Эти съемки потом транслировали по телевизору. Мальчика звали Леван Мерритт, а равнинную гориллу, гладившую его — Джамбо. Этот случай произвел на меня сильное впечатление. Мне казалось, что Джамбо силилась передать нам какое-то послание.

Мне так и не удалось закончить Кембридж и после года путешествий, вернее шатаний без дела по Европе, я переехал в Штаты, надеясь, что эта страна будет более гостеприимной ко мне. Через 10 лет, в 96-ом, перепробовав массу профессий и став по мнению моего отца, профессиональным бездельником, я работал уборщиком в Чикагском зоопарке Брукфилда. Тогда новое событие, поразившее меня, произошло вновь на моих глазах. Бинти Джуа, восьмилетняя самка гориллы, подхватила трехлетнего малыша, упавшего в ее вольер с пятиметровой высоты. Мальчик плакал — он сломал руку и из его раны на голове текла кровь. Бинти Джуа уселась на бревно возле ручья, держа ребенка на коленях. Она укачивала его, пока мальчик не затих. Тогда она, также крепко и осторожно держа его, отнесла ребенка к дверям вольера. Малыша взяли у нее подбежавшие к двери смотрители.

Это произошло 16 августа, то есть практически почти ровно через десять лет после спасения британского мальчика. Наверное, кто-то назовет это случайным совпадением. Я не соглашусь с ним. Я даже позвонил своему брату Роберу в Лондон. Я надеялся, что он еще живет дома, хотя и собирался переехать в Сидней, получив там место ассистент-профессора. Если бы он переехал, навряд ли я бы смог с ним связаться, он не оставил бы отцу адрес. К счастью я еще застал его. Робер к этому времени защитил пост-докторат по теории случайных чисел, и я попросил его вычислить вероятность такого совпадения. Через два дня он перезвонил и сказал — учитывая, что за последние 100 лет это были единственные подобные случаи, вероятность появления там одного и того же наблюдателя стремится к нулю.

Долгое время я не мог успокоится. Я начал читать все, что известно о равнинных гориллах. Об этих обезьянах, у которых «нет хвостов, черная кожа и жесткие черные волосы, покрывающие все тело, кроме лица, ушей, рук и ног».

Я даже уволился с работы и поехал в Вудсайд в Калифорнию, чтобы посмотреть на Коко, гориллу выучившую 1000 знаков из языка жестов и «понимающую около 2000 слов разговорного языка». На всех видевших ее Коко производила ошеломляющее впечатление. О ней писали, как об уникальной обезьяне, которая благодаря стараниям Франсин Паттерсон научилась общению с людьми. Я не мог разделить их восторга. Я не заметил в Коко ничего выдающегося по сравнению с другими гориллами. Мне пришло в голову, что ее собратья просто не стремятся к общению. Что могут сообщить им люди, засадившие их в вольеры? И зачем? Странно, если бы обезьяны горели бы желаньем вступить в контакт.

Мне не хотелось возвращаться в Чикаго, тем более, что меня там никто не ждал. В Калифорнии тепло, я купил палатку и разбил ее прямо у заграждения заповедника горилл в Санта Крус Маунтенс. Моя палатка находилась далеко от входа, и служители не могли увидеть меня. Я наблюдал за гориллами. Они тоже наблюдали за мной, впрочем, не выказывая какого-то особого интереса. По ночам было так тепло, что вскоре я свернул палатку и стал спать на мягкой высокой траве. В какой-то момент мне не спалось и я, благо никто из охраны этого не заметил, перелез через ограждение. Я подошел к самому вольеру. Гориллы встретили меня достаточно равнодушно. Вожак подошел ко мне обнюхал и тут же повернулся спиной, отошел и занялся своими делами, не проявив к моему присутствию никакого интереса. Вся стая из дюжины обезьян, внимательно оглядев меня, последовала за ним. С тех пор почти каждую ночь я стал перелезать в заповедник.

Вскоре наступила та самая знаменитая жара, при которой Калифорния заполыхала пожарами. Заповедник на всякий случай даже закрыли для посещений. Было так жарко, что сначала я скинул с себя всю одежду и остался в одних трусах, а потом, благо меня никто не видел, отказался и от них. Попробуйте когда-нибудь на природе сбросить с себя одежду. Вы почувствуете странное ощущение свободы. Я устал перелезать каждую ночь через ограждения, да уже и не видел в этом никакого смысла. В заповеднике — удивительная природа. Обнаженный, в отсутствии других людей, я чувствовал себя настоящим Тарзаном. Пожалуй, впервые в жизни мне показалось, что я нашел свое место. Я путешествовал по заповеднику и его секвойи, каменные глыбы и заросли сводили меня с ума. Я сильно загорел, у меня вообще достаточно смуглая кожа, так что любая модница могла бы мне позавидовать — я стал почти черный от загара. Кожа на ногах и руках моих несколько огрубела — я всюду ходил босиком и часто перелезал через поваленные деревья, да и лазил по невысоким горам, которыми изобиловал заповедник, чувствуя себя по меньшей мере альпинистом, покоряющим Эверест. Мне так здорово дышалось, было так легко и спокойно, как будто бы я всю жизнь только и стремился сюда. Никогда я не чувствовал себя так хорошо.

Время от времени я вновь возвращался к вольерам с гориллами. Они по-прежнему мало интересовались мной. Видимо, я был для них всего лишь одним из надоедливых посетителей, что регулярно пялились на них из-за решетки. Я так привык к новому образу жизни, что забыл об осторожности. Тем более, что экскурсий в это время не было, а служители кормили обезьян по заведенному распорядку, и, зная приблизительное время их прихода, мне легко удавалось не попадаться им на глаза. Но в один из дней меня сильно разморило на солнце и мне было так лень куда-либо идти, что я заснул неподалеку от вольера.

Проснулся я от криков. Один из охранников бежал в мою сторону и что-то кричал другим работникам заповедника. Он был еще достаточно далеко от меня и потому я не мог расслышать, что именно он выкрикивает. Но я увидел, что на его зов выбежали еще несколько служителей. Я заметил в руках одного из них большую сеть, а у другого нечто похожее на лассо на металлической палке — таким приспособлением, я видел, ловят собак. Мне совсем не хотелось конфликтовать с этими, судя по всему, весьма агрессивно настроенными людьми. Но и бежать было некуда, до ограждения заповедника было слишком далеко, а кроме того я заметил, что с той стороны, заслышав крики, бежали еще два охранника. Я решил ничего не предпринимать и сдаться. В конце концов ничего страшного я не совершил. Разве только залез на федеральную территорию. Конечно им могло показаться странным, что я обнажен, но в конце концов я мог оказаться нудистом. Так что максимум что могли мне присудить — это денежный штраф.

Видимо у охранников были иные планы касательно моей судьбы. Они приближались и, наконец, я расслышал то, что они выкрикивали. Сначала я никак не мог понять, чем вызван такой переполох и о ком они вообще кричат (точно не обо мне, я не представлял никакой опасности). Я начал оглядываться, но никого, кроме них и себя не смог обнаружить. Тем не менее они были уже совсем близко и вопили на все голоса:

— Лови ее! —

— Не дай ей уйти! —

— Осторожней — она может кинуться! —

— Разворачивай сеть! —

В следующую секунду, даже не успев ничего сказать, я почувствовал на своей шее накинутую стальную удавку, а на плечах и руках сеть из толстой капроновой нити. Они еще орали:

— Берегись! Может перекусить сетку. —

— Вяжи ее! — а сами уже повалили меня на землю и с устрашающей быстротой связали мне руки и ноги. Я не смог ничего понять, видимо на какой-то момент я даже потерял сознание. Эти четверо так споро накинулись на меня, что я не успел оказать им какое-либо сопротивление.

— Надо укол сделать! —

— Так нет же врача сейчас. Закинем и так. —

— Как она вырвалась, непонятно! —

Эти обрывки их разговора доносились до меня словно через пелену непонимания. Я пытался осознать, что же происходит. Хотел кричать, но проклятая удавка так стянула мне горло, что я мог разве только хрипеть. Наконец, кто-то из них принес здоровенную железную палку, они продели ее через мои связанные руки и ноги и, подняв меня на свои плечи, понесли как какого-то убитого зверя. Я чувствовал себя их добычей. Я попытался дернуться, но был так крепко связан, что не смог даже пошевелиться. Поза, в которой я висел на этой проклятой палке доставляла мне такую боль, мои суставы так выворачивало, что слезы сами без конца катились из глаз. Наконец они дотащили меня до вольера. Опустив меня на землю, один из них сказал: «Смотри, она плачет». Потом они открыли вольер, развязали меня и втолкнули внутрь, захлопнув решетчатую дверь. Я силился что-то крикнуть им, но то ли от стресса, то ли от долгого удушения этой проклятой петлей, из меня вырвалось только какое-то сипение. Я попробовал еще раз закричать, но горло было перехвачено ужасным спазмом, там что-то хрипело, перекатывалось, булькало и получился то ли всхлип, то ли рык. Люди ушли, даже не оглянувшись. Я лежал на земле оглушенный, убитый всем происходящем. Я ничего не понимал.

Наверное, на какой-то момент от всего происшедшего я все-таки еще раз лишился сознания, потому что внезапно увидел над собой несколько склонившихся горилл. Инстинктивно я вскочил и почти отпрыгнул от них. Но они кажется испугались больше меня. Они побежали, оглядываясь, к своему укрытию. Оттуда не спеша вышел вожак стаи, медленно, как будто прихрамывая, приблизился ко мне и протянул руку к моему лицу. Я окаменел от страха. Впервые я оказался один на один с этими могучими животными, каждому из которых ничего не стоило переломить меня пополам. У вожака была огромная голова и маленькие карие упрятанные под надбровные дуги глаза. Казалось он сейчас прожжет меня взглядом. Я затаил дыхание. Но ничего не произошло. Он дотронулся рукой до моего лица, постоял так мгновение, потом повернулся спиной и, прихрамывая, зашагал в сторону навеса.

Весь вечер и ночь я просидел, опершись спиной о решетку и пытаясь не сомкнуть глаз. Я совершенно ничего не знал о повадках горилл и не мог понять, что означал жест вожака. То ли я был принят им, а то ли наоборот отвергнут. В этот вечер обезьяны больше не подходили ко мне. Видимо под утро я все-таки заснул, потому что очнулся весь мокрый от росы. Как назло, на следующий день в заповеднике был выходной, а это значило, что кроме тех служителей, которые и заперли меня в вольер, никого из людей не будет. Но все же я надеялся, вернее пытался себя убедить, что быть может мне удастся как-то договориться с ними. Ну хотя бы объяснить им ту простую вещь, что я не имею никакого отношения к обезьянам!..

Я вообще никак не мог понять, что произошло! Мне даже пришла в голову мысль, что они сыграли со мной злобную шутку — специально издевались, делая вид, что приняли меня за гориллу. Но весь следующий день наблюдая за ними, я понял, что это не так. Я ломал себе голову, что могло заставить их решить, что я похож на обезьяну. Это какая-то дикая безумная нелепость! Я похож на нее не более, чем любой из них.

К вечеру этого дня гориллам принесли корм. Его веером разнесли по краю всего вольера. И каждая из обезьян сама выбирала себе еду. Двое даже подрались за единственный ананас. Хоть я и чувствовал голод, но от одной мысли, что я буду словно животное, подбирать пищу с земли, отбирая ее у обезьян, мне становилось не по себе. Я попытался что-то крикнуть, чтобы привлечь внимание служителя, но опять у меня перехватило горло, и я издал только какой-то немыслимый звук, похожий на хриплый вопль. Служитель даже не повернул головы в мою сторону.

На утро следующего дня заповедник, наконец, наполнился людьми. Это были не посетители, а его работники. У вольера остановились коротко стриженная блондинка в джинсах и парень лет тридцати. Явно, какие-то ученые. Я было подумал, что женщина эта может быть и есть прославленная Паттерсон, но ошибся, парень называл ее по-другому. Женщина, указывая на меня, сказала:

— Смотри, какая светлая кожа. Это что новый экземпляр? А кто ее принял? —

Парень ответил:

— Да, наверное. Должны же были прислать из Бальбоа. Я думаю Джефри принял в субботу. Но он звонил, что у него опять ангина. —

— Господи, — воскликнула женщина, — может он все-таки сделает уже операцию на гланды, это четвертая ангина за полгода! —

Я попытался прервать их дурацкий диалог и крикнуть, что «Я — не животное!», но опять кроме хрипа ничего не вышло. Тогда я подскочил прямо к ограждению и стал трясти прутья решетки, чтобы они наконец обратили на меня внимания. Они действительно отреагировали.

Женщина сказала:

— Давай отойдем. Она не привыкла к новому месту. Нервничает. —

Они пошли вперед, вдоль вольера.

Я готов был разрыдаться. Они что, слепые?! Сошли с ума? Не видят, что я не обезьяна? Не понимают, что у меня лицо, а не морда? Что несмотря на то, что у меня много волос на теле, я не покрыт шерстью? Что я че-ло-век! Как они могут рассуждать о каком-то идиотском Джефри с его ангинами, когда перед ними я, загнанный в клетку!

К вечеру того дня я сломался. Когда гориллам вновь разнесли еду, я схватил упавшую рядом со мной бутылочку с йогуртом. Обезьяны только покосились на меня. Я не выдержал, я так хотел есть, что казалось просто умру, если немедленно в три глотка не выпью это крохотный йогурт. Я ничего не мог поделать. Я начал есть.

Так стали проходить дни. Единственный, кто мог бы, наверное, разрешить безумное недоразумение — это несчастный Джефри. Но он не появлялся, и однажды краем уха я услышал, что он таки лег на операцию, она прошла неудачно и в связи с осложнениями он уволился из заповедника. Последняя надежда рухнула. Пришедшая вместо него новая девушка, также, как и все остальные, приняла меня за одного из человекообразных.

И настала эта странная несчастная новая жизнь. Поначалу мне был не привычен рацион горилл. Были вещи, которые я вообще не мог есть. Например, им часто давали молодые побеги бамбука. Гориллы с азартом сдирали с них верхний слой как кожуру с банана, а белую сердцевину съедали. Я даже попробовал ее однажды, но быстро понял, что есть это невозможно. Еще обезьяны с жадностью накидывались на крапиву. Ее привозили целыми охапками. Никогда бы не подумал, что крапива может оказаться для кого-то деликатесом. Но слава богу, к крапиве добавляли разные фрукты и таким образом я не голодал.

Долгое время для меня проблемой был туалет. Каждый раз я был вынужден искать какое-нибудь укромное место, чтобы справить свои естественные надобности. Этим я, надо сказать немало удивлял как обезьян, так и исследователей, которые занимались нашим поведением. В конце концов и эта проблема отпала сама собой — если люди не считают меня равным себе, почему я должен стесняться их? Я даже начал испытывать какое-то мазохистское удовольствие, справляя нужду при посетителях. При этом никто из горилл, в отличии от людей, не принимал меня за обезьяну. Они общались со мной, даже можно сказать, дружили, но никогда не считали меня своим. Я был для них чужаком, хотя несколько раз они и делились со мной пищей, а когда шел дождь, пускали к себе под навес.

Первое время вожак относился ко мне явно с некоторым подозрением. Он, как и другие гориллы, много внимания уделял моему пенису. Дело в том, что у горилл, как оказалось, несмотря на габариты их тела, даже эрегированный пенис всего 5-6 сантиметров. Видимо вожак некоторое время принимал меня за конкурента, но убедившись, в том, что я не посягаю на его самок, перестал обращать на меня внимание. Зато весь штат исследователей и ассистентов, не переставая удивлялись тому, какой редкий экземпляр попал к ним в руки. Никто из них не наблюдал у горилл такого большого пениса. Время от времени они меня даже запирали в малый вольер с той или иной обезьяной в надежде, что мы начнем спариваться. Мне это было даже смешно — самки обезьян естественно не вызывали у меня никакого желания. Несмотря на ужасные условия существования я все-таки был человеком.

Однажды две уборщицы, совершенно не стесняясь меня, завели разговор о сексе, и одна из них со всеми подробностями рассказала, как она провела эту ночь с охранником и его другом. Я был совсем рядом с ними и мне было слышно каждое ее слово. Вдруг ее товарка расхохоталась, указывая на меня:

— Смотри даже горилла возбудилась от твоих россказней! Как будто понимает. —

И действительно я и не заметил, как мой член напрягся. Но рассказчица тут же отреагировала:

— А что, не будь это обезьяна, я бы попробовала! — и она захихикала.

От смущения я попытался быстро отойти от них и сильно ударил ногу о камень. Причем так сильно, что теперь я уже долгое время прихрамываю на одну ногу, и моя походка даже стала походить на походку моих невольных товарищей по несчастью.

Изменения в моей жизни произошли, когда один из детей, приехавших на экскурсию, уронил в вольер хот дог. Гориллы — строгие вегетарианцы, а я за месяцы проведенные с ними так соскучился по мясу, что, увидев этот хот дог, да еще и обильно политый горчицей, не удержался, и моментально схватив его с земли, сунул в рот. Давно я не испытывал подобного блаженства. После бесконечных фруктов и йогуртов, вкус жареного мяса заставил меня даже зажмуриться от удовольствия. На мою беду это увидела девица, пришедшая на место ангинного Джефри. Она тут же сообщила об этом главной исследовательнице и с этого момента моя жизнь изменилась. Я оказался единственной плотоядной из известной науки горилл.

Своего шанса эти тетки упустить не могли. Меня стали кормить жареным мясом всех сортов. Их научные статьи с описанием того сколько я съедаю за месяц говядины, а сколько баранины, множились на глазах. Из каких-то университетов приезжали новые исследователи и закармливали меня мясом до тошноты. Особенно неприятен мне был один из них, гордо именовавшим себя этологом, хотя в поведении животных он как раз ничего и не понимал. Это был лысый противный тип в круглых очках постоянно следивший за каждым моим шагом. В очередной раз, когда его студент, записывая сколько граммов свинины я съел на обед, отвлекся, мне удалось схватить со стола ручку. Я много месяцев ничего не писал, мои пальцы успели отвыкнуть от этого. Но все же мне почти сразу удалось на краю листа, который заполнял студент, написать «Я — человек!».

Когда этолог вошел в комнату, где меня кормили и увидел, что я делаю, его восторгу не было границ. Он тут же созвал своих коллег из соседнего здания. Они немедленно начали его поздравлять с успешным открытием и новым этапом исследования. Никто собственно и не обращал на меня внимания. Наконец они взяли листок, на котором я писал, стали показывать его друг другу и восхищаться успешно проделанному на их взгляд эксперименту.

— Как тебе это удалось? — засыпали они его вопросами.

— Посмотрите, какие чудесные каракули она вывела! Это же даже немного похоже на буквы! —

— Ну не преувеличивайте, — деланно смущался мой этолог. — Это всего лишь начало. Конечно нам улыбнулась удача. Но мы ее заработали. Потому и добились таких результатов. — Он так гордо оглядывал коллег, как будто и вправду совершил научное открытие.

Я никак не мог понять — разве они слепые? Конечно мне не раз говорили, что у меня неразборчивый почерк, но как они не могли прочесть то, что я написал!

В тот вечер этолог праздновал победу. Он даже оставил мне несколько листов бумаги и ручку в надежде, что я еще что-нибудь напишу. Ночью в тишине я остался один на один с белым листом. Конечно, я давно ничего не писал. Не знаю почему, но вдруг меня охватила ностальгия. «Дом, милый дом» — вспомнил я вдруг фразу из школьного спектакля. Хотя дом был совсем не такой милый. И я решился написать письмо отцу. Я даже не надеялся, что мне его удастся отправить и оно когда-нибудь попадет к адресату. Но за последние полгода так много горьких переживаний накопилось во мне, что захотелось высказать их хоть кому-нибудь.

Я начал писать «Дорогой отец…» И одна эта фраза уже отдавала фальшью. Никогда бы он не поверил, что я могу так к нему обращаться. Будь я в другом положении, я бы, конечно, этого не сделал. Но выбирать мне теперь не приходилось. «Я знаю, — продолжал я, — ты всегда предпочитал мне Робера. И хотя он и младше меня, думаю, что ты был прав. Теперь ты с гордостью наблюдаешь, как Робер добился в своей жизни всего того, что хотел ты. Что ж, хотя бы один из нас оправдал твои надежды. Я, как ты и предполагал, ничего не сделал в жизни, и скорее всего мне это уже не грозит. Ты не раз говорил, что я со своим стремлением к безделью (хотя я называл это свободой) закончу жизнь либо в тюрьме, либо в сумасшедшем доме. Что ж, ты оказался недалек от истины.

Я так и вижу, как ты с торжествующим лицом, отложив свою сигару с ее невыносимым для меня запахом, рассказываешь Роберу о том, как оказался прав. Но даже тебе с твоим немалым воображением не могло прийти в голову то место и ситуация, в которой я оказался помимо своей воли. Конечно, ты можешь утверждать, что «Бог не играет в кости» и я заслуженно нахожусь здесь. Но думаю, что даже для тебя мое нынешнее положение показалось бы слишком жестоким.

Не знаю, как объяснить тебе то, что случилось, но все принимают меня за обезьяну. (Так и вижу горькую усмешку на твоем лице — до чего я докатился!). Но положение мое действительно ужасно! Я никому не могу объяснить, что я НЕ ГОРИЛЛА. Знаю звучит это так, будто бы я действительно сошел с ума. Но я нахожусь не в психиатрической лечебнице, а в заповеднике. Подумай сам — меня держат в вольере! Как бы ты не относился ко мне, навряд ли ты мог помыслить, что твоего сына будут держать в клетке с обезьянами.

Я ничего не хочу от тебя. Полагаю, что и ты не склонен сделать что-либо для моего спасения, представив, как знакомые будут судачить о твоем сыне лузере, попавшим в подобную историю.

Что ж, твое невнимание ко мне, приверженность к бессмысленной дисциплине и попытка сделать из меня свое подобие, как видишь, так ни к чему и не привели. Думаю, что и это письмо, если оно каким-нибудь немыслимым способом дойдет до тебя, не вызовет у тебя сочувствия.

Я прошу тебя только об одном, это совсем не сложно — покажи письмо Роберу. Он уж сообразит, что делать. Если Робер теперь, не выдержав твоих нравоучений, наконец от тебя уехал, то отнеси это письмо в полицию, или своему адвокату, или кому-нибудь! Попробуй преодолеть стыд, который вызываю я у тебя, и показать это письмо хоть кому-то. Оно может спасти меня. Я умоляю тебя! Мне не к кому больше обратиться в этом мире.»

На обороте я написал адрес и имя отца, и на всякий случай координаты заповедника, чтобы отец не подумал, что это какой-то идиотский розыгрыш. Я заснул сидя, склонившись над листами бумаги. Утром меня разбудил мой этолог. Он пришел спозаранку, видимо, желая поскорее проверить результаты эксперимента. Он долго разглядывал исписанные листы, после чего созвал целый ученый совет из таких же болванов, как и он. Они внимательно, целый час рассматривали моё письмо, пришли к выводу, что эксперимент проходит удачно и предложили не сохранять «эти пробные каракули», а продолжить исследование, научив меня алфавиту. Честолюбие распирало этолога. Он весь светился от гордости. Его собратья с явной завистью смотрели на него.

Мое письмо исчезло в мусорной корзине, которую и вынес уборщик. Я видел, как содержание бака с мусором сгружали в уборочную машину, как она выехала за ворота заповедника и как исчезла, вписавшись в поворот дороги. Найдет ли кто-нибудь мое отчаянное послание, сумеет ли его кто-то прочесть? У меня почти не осталось надежды.

Я чувствовал, что на меня навалилась чудовищная депрессия. Мне не хотелось ни двигаться, ни есть. Даже мой лысый этолог стал мне безразличен. А он, вдохновленный успехами своего «эксперимента», видимо действительно поверил, что имеет какое-то отношение к моему умению писать. Теперь каждый день он с упорством барана пытался засунуть мне в руку карандаш и ждал, когда я начну перерисовывать буквы из детского алфавита. Это длилось довольно долго. Этот дурак, возомнивший себя ученым, в конце концов стал мне так противен, что однажды я сломал карандаш пополам и кинул в него папку с картонным алфавитом. Удивительно, но углом папки я попал ему прямо в глаз. Круглые его очки полетели на пол, он завопил, схватился за лицо и побежал искать доктора. Он пришел только на следующий день с перевязанным глазом, отчего стал похож на карикатурного адмирала Нельсона, портрет которого я видел в школьном учебнике истории.

— Ну теперь ты у меня попляшешь! — с иезуитской интонацией сказал он и выбрав момент, когда я не смотрел на него, набросился на меня со шприцем. Я не успел опомниться, как он вколол мне в шею какое-то лекарство. Через некоторое время я понял, что не могу двигаться. Я понимал все, что происходит вокруг, но сам даже не мог поднять руку. Отослав под каким-то благовидным предлогам ассистента, этолог закрыл дверь на ключ, схватил мою руку, сунул мне в нее обломок карандаша и, вытащив из сумки широкую клейкую ленту намертво в семь слоев обмотал ее вокруг моих пальцев.

Теперь, даже если бы я и захотел выбросить карандаш, мне бы это не удалось — со всей силы он прикрутил его к моей кисти. Он схватил лист бумаги и несмотря на мое сопротивление, тяжело дыша и приговаривая: «Ты у меня будешь писать, еще как!» начал водить моей рукой с карандашом по бумаге, пытаясь написать первую букву алфавита. Не могу сказать, что ему это удалось — на листе вырисовалась какая-то загагулина. Это его еще больше разозлило. Действие лекарства, которое он вколол мне, постепенно ослабевало. Заметив это, он выхватил из своей сумки пластиковую ленту и накрепко стянул мои руки, использовав ее на подобии наручников. В это время в дверь постучали. Этолог впустил ассистента и сказал, что обезьяна хотела набросится на него:

— Пришлось ее немного утихомирить, — с ухмылкой добавил он.

На следующий день он отказался от ассистента. Он снова вколол мне лекарство и на этот раз вынул из сумки электрошокер. Не знаю, где он его достал — я не разу не видел, чтобы им пользовались в заповеднике. Он размахивал им перед моим носом и яростно шипел: «Будешь писать? Будешь?!». В конце концов он применил его, и я от боли почти потерял сознание. Эта экзекуция повторялась в течении двух недель. Я возненавидел его. По-моему, он уже был готов сам написать за меня проклятые буквы. Гордость не позволяла ему признаться перед коллегами, что его так удачно начавшийся эксперимент закончился ничем. В конце концов лекарствами он довел меня до такого состояния, что уже и без их применения, я еле передвигался. В результате меня даже вынуждены были показать врачу, который решил, что дальнейшее использование меня в качестве подопытного нецелесообразно.

Меня наконец отпустили в общий вольер, где я смог отлежаться и несколько окрепнуть. Но этолог не простил меня. Я чувствовал, что он готовит какую-то подлость. И действительно, не прошло и недели, как я услышал разговор врача с одной из исследовательниц. Оказывается, этолог написал целый доклад о моем деструктивном поведении, ярко выраженной агрессии и неспособности к какому-либо контакту. Оказалось, что я нахожусь в болезненном состоянии и не только не гожусь к экспериментам, но даже могу представлять опасность для посетителей. И, посоветовавшись с врачом, исходя из гуманных соображений и обеспечения безопасности, он рекомендует применить ко мне эвтаназию.

Я понял, что обречен. Была в этом какая-то безумная ирония моей судьбы — я всю жизнь, мечтавший о свободе, должен теперь умереть в клетке для обезьян, как одно из отслуживших свой срок бесполезных животных. И спасения мне нет.

Но они недооценили меня. Все-таки я был человеком. В последнее кормление, когда служитель уже разнес еду (а обычно он в это время только прикрывал за собой дверь, придерживая ее рукой), я успел за его спиной вбросить в прорезь замка шарик фольги. Эту фольгу от брошенной нам конфеты я подобрал еще днем. Когда служитель наконец вышел, привычно захлопнув за собой дверь, язычок замка не зашел полностью в прорезь. Как только фигура работника скрылась из виду, я нажал плечом на дверь, и она распахнулась. Призрак свободы мелькнул передо мной. Обернувшись, я увидел, как гориллы, внимательно следившие за мной, перестали есть и замерли. Я распахнул дверь шире. Я не сомневался, что они понимают меня. Одна из них, самая молодая, сделала несколько нерешительных шагов по направлению ко мне. Потом остановилась, обернулась и увидела, что остальные не двинулись с места. Тогда она, постояв в нерешительности еще какое-то время, повернулась ко мне спиной и понуро прихрамывая, пошла в сторону стаи. Я не мог больше ждать. Я выскользнул за решетчатую дверь. Гориллы смотрели мне вслед. Оглядываясь, я добежал до ограждения заповедника. Охрана не заметила меня. Я перелез через стену из металлической сетки и рванул вперед со всей скоростью, на которую был только способен. Я был свободен.

Я не понимал, что делать дальше. Вырвавшись из западни, из клетки, из плена я не знал, как вести себя на свободе. Я забыл, как это — принадлежать самому себе. Я забрел достаточно далеко от заповедника. Почти дошел до шоссе, и только тут сообразил, что на мне нет никакой одежды. Около поворота, в отдалении от скопления домов, стояла одинокая вилла. Света не было. Калитка заскрипела, когда я открыл ее и навстречу мне бросилась маленькая собачка. Я хотел уже убежать, но собачка обнюхала меня, приветливо замахала хвостом, и лизнула мою ногу. Я решился и подошел к окну. Оно было неплотно закрыто. В доме была тишина. Мне уже нечего было терять и на свой страх и риск, отодвинув стекло, я влез в окно. Нашел в шкафу джинсы, какую-то рубашку и мне повезло — даже ботинки моего размера. Правда рубашка была мне мала, но выбирать не приходилось. Не успел я выбраться из этого дома, как к нему подкатила машина с вернувшимися хозяевами. Я спрятался в кустах. А когда они с шумом захлопнули за собой дверь, пустился наутек.

Я не знал, как люди теперь отнесутся ко мне. Несмотря на одежду, они, наверное, все равно примут меня за сбежавшую обезьяну. Я переночевал в лесу. Первым человеком, кого я встретил утром, был хозяин французского бульдога, который выгуливал его спозаранку. Увидев его, я замер напрягшись, готовый в любую минуту дать деру. Но он приветливо помахал мне рукой и даже предложил мне свои услуги. Он оказался парикмахером из поселка, который я видел ночью.

— Ну, вы и заросли! — сказал он, усаживая меня в кресло. Действительно, ведь все это время я не стригся и даже не расчесывал волосы. Но он быстро справился с моей шевелюрой и бородой.

— Ну вот, — сказал он — теперь вы похожи на человека! —

Он даже не подозревал, что означали для меня эти слова. Я попытался расплатиться найденными в джинсах деньгами, но он запротестовал и сказал, что был рад помочь. Я поблагодарил его (вернее что-то пробурчал в ответ) и вышел. Не могу сказать, что я обрел полноценный дар речи. Горло все еще не слушалось меня. Выйдя на шоссе, я проголосовал, и усталый молчаливый водитель грузовика довез меня до Фресно. Странно, но больше никто не принимал меня за обезьяну.

Целый год оставался я в Калифорнии, переезжая из одно городка в другой, берясь за любую сезонную работу и никто не заподозрил меня в том, что еще недавно я жил в вольере, подбирал еду с земли, а дети кидали в меня конфетами и завернутыми в фантик камнями. Как-то на глаза мне попалась газета, в которой я прочел, что того самого ненавистного мне этолога уволили из заповедника и даже собираются судить за жестокое обращение с животными.

Я купил билет на автобус до Сан-Хосе и успел к суду. Я сел в первый ряд. Он не узнал меня! Он отделался легко, судья не любил животных — ему назначили крупный штраф и общественные работы. Бродя по улицам Сан-Хосе, мне вдруг захотелось позвонить отцу. Робер, наверное, давно уехал от него. Но я забыл телефон. А возвращаться в Англию мне было не на что, да и незачем.

Я добрался до Сан-Франциско. Город подавил меня своим шумом, трамваями, толпами озабоченных горожан, горбатыми улицами. Я никогда не смог бы здесь жить. Еще полгода я скитался по Калифорнии. Пожалуй, жители здесь были приветливее, чем в Англии. Но я не приобрел друзей.

За триста долларов я купил старую фордовскую развалюху, которую давно пора было отвезти на свалку. Но она еще ездила и это меня устраивало. Я колесил на ней по побережью. Я не мог найти себе места. Не знаю, какая тоска снедала меня. Мне было нехорошо на душе. Казалось, я должен был испытывать счастье, ну или хотя бы радость от того, что все мои злоключения остались позади и решетчатая клетка больше мне не грозит. Но странно — чем больше проходило времени, тем чаще я вспоминал заповедник, вольер, навес под которым во время дождя сидели гориллы, наблюдая за человеческой суетой. Все чаще и чаще мне приходило в голову, что несмотря на то, что я попал в неволю насильно, именно это место определил бы я для себя, как дом. Я понимал, что все это выглядит нелепо, дико, даже абсурдно. Если бы я обратился к психологу он безусловно поставил бы мне диагноз — стокгольмский синдром.

Но я не был привязан к своим мучителям. Никакой привязанности к этим охранникам, ученым или служителям заповедника я не испытывал. Они меня не интересовали. Я помнил, что даже находясь в вольере, они отнюдь не казались мне вершителями моей судьбы. Что-то иное влекло меня. Быть может я не хотел быть человеком? Я попытался отмахнуться от этой бредовой мысли. Но она пришла мне под утро и преследовала весь день. Эта вздорная мысль. Я осознавал всю ее несуразность и безумие. Эта чушь не давала мне покоя, хотя я понимал, что даже если бы я и сошел с ума, осуществить ее было бы невозможно — ведь меня уже никто не принимал за обезьяну.

Я и сам не заметил, как поднялся в горы и, лишь затормозив и остановившись, сообразил, что очутился в Алмадене, ближайшем к заповеднику городке. «Раз судьба привела меня сюда, глупо было бы не воспользоваться случаем и не взглянуть на место моего прошлого пребывания» — подумал я. Я оставил машину и пошел пешком. Я не был здесь полтора года. Мало что изменилось за это время. Только ограда заповедника в том месте, где я перелезал через нее в прошлый раз, немного покосилась. Мне не стоило больших усилий преодолеть ее. Как и тогда, три года назад, воздух здесь был почти материален. Стояла жара. Добравшись до маленького озера, которое можно было скорее назвать прудом, я разделся. Вода была совершенно прозрачной, почти голубой и такой теплой, словно ее специально нагрели. Я лежал в воде лицом вниз и мне стало казаться, что мир с его суетой и проблемами исчезает. Как будто его и нет. Я понял, что не хочу быть в этом мире. Я ему не принадлежу. Я хочу убежать, сокрыться так, чтобы он меня никогда не настиг.

Выйдя из воды, я не стал одеваться. Я направился кратчайшим путем напрямик к вольерам. Подойдя к решетке вплотную, я понял, что гориллы узнали меня. Все они вышли из-под навеса и внимательно уставились на меня. Вожак подошел ближе и склонил голову набок. Он протянул ко мне руку и почти дотронулся до моего лица. Я не знаю, что означал этот жест. Быть может он по-своему приветствовал меня. Вдруг я почувствовал, как горло мне что-то стянуло. Я не смог дышать. Проклятая знакомая петля захлестнула мне шею. Последнее, что я слышал, был чей-то крик: «Она вернулась».