Мир без очков. 4

Я плохо спал в эту ночь. То, что я узнал, потрясло меня. Оказывается, все мы были на волосок от гибели. А если бы оптометрист и перед смертью не захотел бы поведать свою тайну? Настал бы подлинный мор! Ведь, как я узнал теперь, болезнь не щадила никого. Лучшие умы нашего города покоились уже под надгробьями.

На следующее утро, спозаранок, я приступил к своим новым обязанностям. Оказывается, в киоске были целые залежи глазных капель. Зачем столько времени хранил их покойник? Быть может, он предчувствовал беду. Конечно, меня не покидал вопрос, почему именно меня он назначил своим наследником. Неужели это была просто случайность?.. А вдруг он разглядел во мне нечто, что давало ему надежду. Вдруг именно я оказался самым достойным?

Три дня я раздавал капли. Запасов оптометриста хватило на все оставшееся в живых население города. На четвертый день все мы собрались на центральной площади возле мэрии. Господин Дрюн опять вскарабкался на скамейку и обратился к собравшимся с коротким спичем.

«Сограждане, — так начал он, — друзья! Наконец-то, после стольких дней косых взглядов мы смело, без опаски, можем взглянуть друг другу в глаза. Давайте насладимся открытыми, ясными взорами! Давайте без утайки посмотрим друг на друга!»

Не успел еще Дрюн закончить свою пламенную речь, как из толпы вдохновленных граждан раздался вопль: «Свинья! Проклятая свинья!» Господин Дрюн поперхнулся. Видимо, он решил, что это обращение адресовано ему. Но на этот раз он ошибся. Толпа расступилась, и мы увидели, как некая дама в голубом коверкоте бьет зонтиком по голове пухлого румяного господина. Господин тоненько скулил и прикрывал руками большую круглую лысую голову.

«Ах вот значит, что ты думаешь обо мне!» — кричала дама и лупила его зонтом.

«Да я же ничего не сказал!» — фальцетом вскрикивал истязаемый.

«И не надо! — в приступе бешенства кричала дама, — я и так все вижу!»

Несчастный толстяк пытался спрятаться за рядом стоящих, но длинный зонт доставал его и там. Все и дальше наблюдали бы эту семейную сцену, если бы с другой стороны площади не донеслось: «Вот ты подлец! Теперь-то я понял!» Это сутулый сапожник запустил ботинком в своего унылого дылду сына.

«Теперь-то меня не обманешь!» — кричал он ему.

Вдруг я почувствовал чей-то локоть, упершийся прямо мне под ребро.

«Ну-ка, взгляните-ка мне в глаза», — проговорила с подозрением стоящая рядом тощая барышня в зеленой шляпке. На всякий случай я сделал вид, что не расслышал и поспешил ретироваться. Пробираясь сквозь толпу, я еле успел увернуться от пощечины, которой с криком: «Какая же ты подлая тварь!» какая-то девица наградила свою подругу.

Визги, вопли и выкрики стояли над площадью. Я старался побыстрее выбраться из толпы, ни на кого не глядя. Но в переулке, куда я сбежал, меня поджидала еще более прискорбная сцена. Две взрослых дочери, схватив свою мать, с криком: «Так мы и узнали правду!», таскали ее за волосы. Я ускорил шаг. Мимо меня пробежала женщина с кочергой. На углу школьники поймали учителя в пенсне и с воплями: «Хватит врать!» били его портфелями. Заглядевшись на них, я еле увернулся от камня, брошенного какой-то пожилой дамой в припустившего от нее хромого супруга.

Все словно с ума посходили. В меня чуть не угодила кастрюля с супом, вышвырнутая кем-то со второго этажа. Оттуда же с визгом: «Вон!» вылетел раскрытый чемодан с вещами. Я уж не знал, как и добраться домой. Мне открыла дверь госпожа Фрекеншток.

«Ужас, что делается! Хоть Вы не пострадали!» — всплеснула она руками.

Я почти бегом поднялся по лестнице к себе наверх.

Надо было отдышаться и вообще понять, что происходит. С улицы раздавались вопли, гиканье, громыхание. Город обезумел. Госпожа Фрекеншток крикнула мне с лестницы, что соседи поймали толстого господина Цигельбока, поняли, что он их презирает, и избили его. Я выглянул в окно. Толпа, возглавляемая господином Бромом, гнала перед собой большую толстозадую женщину. «Разоблачили, мерзавку!» — кричали из толпы. Рыхлые груди женщины выпрыгивали из блузки, мясистые ляжки подрагивали на ходу, а по лицу текли грязные слезы. Она босиком топала по мостовой. Я узнал ее, это была наша булочница, всегда с недовольным видом отпускавшая свой товар.

«Вывели на чистую воду, — выкрикнул господин Бром, заметив меня в окошке, — призналась: терпеть нас не может!»

У меня возникло желание спрятаться в глубине комнаты. Я отошел от окна. Мне хотелось исчезнуть.

На следующий день наша газета вышла с отчаянными заголовками. «Правда раскрылась — врач ненавидел пациентов», «Подчиненные отхлестали начальника», «Теща забила зятя молотком для мяса», — кричали газетные полосы. Страницы были испещрены разоблачениями. Половина статей начиналась словами «Оказалось, что…» Каждый час ко мне прибегала хозяйка и рассказывала о происходящих ужасах. Было такое ощущение, что население города сошло с ума. Я вспомнил опасения покойного оптометриста. Он не ошибся…

Мне было страшно выйти на улицу. В нашем городе торжествовало безумие. Еще вчера миролюбивые жители, сегодня, ни с того ни с сего готовы были поубивать друг друга. Я включил радио. Новости были одна хуже другой. Кто-то брал интервью у доктора Мисугайнера.

Птичьим фальцетом журналистка вскрикивала: «Ну почему? Почему? Ведь мы же современные, гуманные люди!»

«Да, да, — отвечал Мисугайнер, — конечно. Неплохие люди. В дурных обстоятельствах».