Мир без очков. 1

Естественно у меня есть имя… Странно, если бы его не было. Беда в том, что с некоторых пор я не могу его вспомнить…

«С некоторых пор», — говорю я. Как будто есть какое-то время или дата, с которой все началось. Сколько бы не твердили ученые мужи, что время понятие точное, я знаю, что это не так.

Время ходит вокруг меня или застывает на месте. А потом вдруг неожиданно рвется, как старое истертое полотно.

Я помню что-то урывками, фрагментами, не привязанными ко времени.

Конечно, когда я забыл свое имя, первым моим желанием было обратиться к каким-нибудь знакомым, чтобы узнать его. Но я вовремя остановил себя. Хорошо бы я выглядел, спрашивая, как меня зовут. После долгих сомнений, я все-таки решил обратиться к врачу. Я записался на прием к знаменитому доктору Мисугайнеру, считающемуся у нас светилом психиатрии. Мне повезло: прождав всего неделю, я попал к нему в кабинет.

Господин Мисугайнер оказался худым человеком с тонкими бледными губами, постоянно кривившимися в ухмылке. Он разговаривал, не глядя в глаза, таким тихим голосом, что часто вообще нельзя было разобрать, что он там бормочет себе под нос. Также трудно было понять шутит ли он, или его усмешка — это просто нервный тик, приобретенный им от частого общения с клиентами.

Первый вопрос, которым он озадачил меня после моего рассказа о странной моей амнезии, был задан столь невнятно, что мне показалось, будто бы я ослышался. Однако он повторил его.

«А зачем Вам имя?» — спросил он почти простодушно.

Я подумал, что он неудачно пошутил, однако ухмылка на этот раз совершенно сползла с его губ. Честно говоря, я был так обескуражен, что даже не нашелся с ответом.

«Вы-то знаете, кто Вы, — пробормотал он, помедлив, — Или нет?..»

Я был в полном замешательстве. Никогда я не встречал столь странных эскулапов.

«Послушайте», — почти с возмущением начал я.

Но он тут же перебил меня: «Зачем? Зачем мне Вас слушать? Ведь Вы уже все сказали… Если Вы знаете, кто Вы, то другим это знать вовсе не обязательно. Скорее всего им это неинтересно, да и не нужно. А если не знаете, то и имя Вам не поможет».

Я замолчал. Что-то иезуитское было в его логике. Я не мог больше спокойно слушать его. Я встал.

«Предположим, — продолжил он, нимало не смутившись, — Вы узнаете, как Вас зовут. Предположим более — Вы даже узнаете о своем месте в этом мире. Что же из этого следует? Это Ваше имя и место в Вашем мире. И в нем не исключено, что Вы способный, а может даже талантливый художник или поэт. В моем же мире Вы — пациент психиатрической клиники, в которой Вы сейчас и находитесь. А в мире моей уборщицы – Вы не более, чем грязнуля, который не вытер свои галоши перед тем, как переступить мой порог».

Его рассуждения показались мне не только странными, но даже, в некоторой степени, унизительными для меня.

«Вы же все-таки врач! — воскликнул я и в возмущении даже пристукнул рукой по спинке стула — Вы должны…»

«Ах, любезный мой друг, — вновь перебил меня Мисугайнер, — я прекрасно знаю, в чем состоит моя обязанность. Я должен рассказать Вам, что мир устроен иначе, чем Вам кажется, что нужно лишь изменить свой взгляд. А вы, конечно же, должны мне поверить. И тогда Вам станет легче существовать, Вы станете довольны своей жизнью, и она не будет причинять Вам те неудобства и страдания, на которые Вы пришли мне пожаловаться».

Его рассуждения начали выводить меня из себя. Я взялся за ручку двери. Я хотел распахнуть ее и выйти, наконец, вон из его кабинета.

«Беда в том, — продолжил он как ни в чем не бывало, — неважно, во что Вы верите: ни то, ни другое ничего не скажет нам о реальности. И я, и Вы, и моя уборщица живем в разных мирах. И это даже не философия. Это скверные обстоятельства…»

Я почти выскочил из его кабинета. Он еще что-то продолжал бормотать мне вослед. Но я уже был в коридоре и хотел быстрым шагом, наконец, удалиться, но споткнулся о мокрую тряпку, как будто нарочно брошенную мне на пути, и растянулся во весь рост на полу. Само падение не причинило мне никакого вреда, но пока я подымался на четвереньки, а потом и вставал, я буквально наткнулся на чьи-то ноги в старых мятых войлочных туфлях.

Поднявшись наконец, я увидел перед собой некую особу с большой мохнатой шваброй в руках. Она скривила такую гримасу, как будто бы увидела не меня, а какую-нибудь мокрую крысу.

«Господи, ну и грязнуля!» — проговорила она, глядя на меня сверху вниз. Я даже не успел ничего ответить, как из кабинета врача раздался зов: «Каролина!» Тогда эта особа с фигурой молотобойца, запахнув старую поехавшую по шву кофту, презрительно фыркнула и, более не удостоив меня взглядом, прошествовала в кабинет.

Я выскочил на улицу. Только тут я заметил, что от падения стекла моих очков треснули и, если через одно из них еще можно было что-то разглядеть, то второе все покрылось мелкими трещинами. Это ужасно досадное происшествие вконец расстроило меня. Дело было даже не в цене, которую придется теперь заплатить за новые стекла. Все это дурацкое приключение — моя частичная амнезия, бормочущий Мисугайнер и противная тетка со шваброй, так испортили мне настроение, которое и до этого–то было не особо веселым, что я подумал, а не напиться ли мне шнапса или какого-нибудь арака. Эта неожиданное предположение вдруг почти рассмешило меня, ведь я почти не знаком с алкоголем. В нашем городе живет лишь один пьяница, и наблюдение за ним вызывает столь неприятные чувства, что сама мысль о каких-либо крепких напитках становится поистине невыносимой.

Мне все-таки пришлось снять очки — сквозь сетку трещин мир выглядел разлетающимся на части. Впрочем, без очков мир еще более поменялся — он стал так нечеток, что почти растворился. Я плохо вижу: люди и дома начали терять свои контуры. Казалось, мир столь призрачен, что неизвестно, существует ли он на самом деле.

Я свернул за угол и вспомнил, что возле лавки старьевщика давно уже поместился старый оптометрист со своим киоском. Я решил без проволочек сразу отправиться к нему. Но еще не успел и приблизиться, как пожилой господин уже вытянул свою цыплячью шею в окошко и, словно старый болванчик, приветственно закивал мне лохматой головой.

Этот господин производил странное впечатление: его волосы всегда стояли дыбом, он всегда улыбался и всегда щурился. Его подслеповатые глаза за непомерно толстыми линзами так пристально рассматривали вас, что невольно вводили в смущение. Казалось, что вас рассматривают в бинокль, хотя вы и стояли в двух шагах от его владельца. Он не был избалован посетителями и, видимо, потому так радостно закудахтал, поняв, что я нуждаюсь в его услугах. Он долго рассматривал мои очки и, найдя во мне, вероятно, столь долгожданного собеседника, вдруг разговорился.

«Знаете ли Вы…», — начал он и замолчал, выдержав томительную паузу.

«Знаете ли Вы, — повторил он многозначительно, — что сам я не так зорок, как хотелось бы некоторым моим клиентам».

С удивлением взглянул я на него — трудно было не заметить столь досадное обстоятельство. Он поманил меня пальцем и заговорщицки подмигнул. Я с некоторой боязнью наклонился к нему — уж не решил ли он поведать мне какую-нибудь унылую историю из своей жизни. Но нет, улыбка по-прежнему была наклеена на его лице.

«Плохое зрение — это счастье! — неожиданно сообщил он. — Подумайте сами, — он все больше вытягивал шею из окошка киоска, — скольких мерзавцев я не заметил, сколько подлости не разглядел. Ведь мир, — тут он перешел почти на шепот — переполнен несчастьями. Негодяи кружат вокруг. Беды подстерегают за каждым углом…»

Я отпрянул. Эти мизантропические разглагольствования никак не вязались с его улыбкой. Быть может, он разыгрывает меня?

«Снимите очки, — продолжил он, — снимите и Вы почувствуете себя счастливым!» После этого он вынул мои стекла и отдал мне пустую оправу.

«Порадуйтесь несколько дней, а потом приходите», — с этими словами он захлопнул окошко.

Конечно, глупо было следовать его дурацким советам. Плохое зрение никак не могло меня обрадовать. В этот момент какой-то господин в шляпе с высокой тульёй проскочил мимо, задев меня плечом. Я даже не успел разглядеть его, только заметил, что он держал что-то обеими руками. А буквально через минуту в переулок вбежал человек в распахнутом кардигане и с криком: «Держите! Держите его!», бросился вдогонку.

Невольно сделал я несколько шагов вслед за ним. Но вовремя остановился. Без очков я не смог рассмотреть ни убегающего, ни его преследователя. В действительности я смог разглядеть лишь их силуэты. Но ни шляпа одного, ни кардиган другого немного могли мне сказать о них.

Быть может, тот, первый, что-то украл у второго. И тогда, конечно, и мне следовало броситься за ним в погоню. А может, наоборот, он отобрал у него что-то свое по праву?..

Удивительно, я всегда относился к своей близорукости, как к недостатку. А вдруг именно сейчас плохое зрение спасло мне жизнь? Что было бы, если бы мне удалось догнать их? Может быть, один из этих господ схватил бы палку или нож и, в завязавшейся драке, пытаясь помочь кому-то из них, я был бы случайно ранен. Или зарезан, так глупо, прямо на улице, среди остолбеневших прохожих.

Надо же, подумалось мне, будь у меня хорошее зрение, я обязательно бы разглядел то, что нес господин в шляпе. И тогда, как благородный человек, должен был бы вмешаться в их ссору.

Вдруг я почувствовал себя очень легко. Ведь я никогда не был героем. И даже его подобием. Внезапно я смог освободиться от того груза, который был обязан тащить на себе, как всякий порядочный член нашего общества.

Мне захотелось немедленно поделиться с кем-нибудь этим постыдным открытием. Или написать трактат о пользе близорукости. Жаль, что я не литератор.

Я шел домой. Я чувствовал, как все изменилось вокруг. Люди, встречающиеся мне по пути, еще недавно состоявшие из плоти и крови, превратились в странные расплывающиеся силуэты. Как будто бы навстречу мне плыли лишь тени людей. Лишь их очертания. Внезапно пропала сама их суть. Только шляпы, зонтики, сумки… Казалось, что навстречу мне двигались абрисы, эскизы или наброски. Я был один. Вокруг лишь чьи-то незавершенные творения. Если это творения Бога, подумал я, до чего же он небрежен. Или вообще безучастен.

Раздумывая обо всем этом, я, не заметив, натолкнулся на чью-то спину. Человек обернулся, и вблизи я рассмотрел его. Это был толстый господин по фамилии Цигельбок. Я знал его — он жил на углу нашей улицы. Он считал себя философом и любил долгие многозначительные разговоры. При этом, рассуждая о чем-нибудь, он непременно закатывал глаза, надувал щеки и немного похрюкивал. Чаще всего мне удавалось избежать его утомительных монологов. Но на этот раз он ухватил меня за лацкан сюртука и, заглядывая в лицо, задорно произнес: «Как Вы думаете, на кого похож Бог?!»

Естественно, моим первым желанием было ретироваться, но он так крепко вцепился в мой лацкан, что я понял — пути к отступлению нет.

«Что Вы имеете в виду?» — спросил я, чтобы хоть как-нибудь от него отвязаться. Он хохотнул, подвинулся ко мне еще ближе и бодро вопросил: «Бог похож, по-вашему, на госпожу Фрекеншток?! На эту растяпу? Или на господина Брома с его развесистыми усами?!»

От неожиданности я несколько оторопел. Но он принял мое молчание за интерес и, слегка подхрюкнув, продолжил: «Ведь если все мы созданы по образу и подобию, то, значит, не только упомянутые мною господа похожи на него, но и сам Бог — их копия!» Тут он даже фыркнул, поразившись глубине своей мысли.

«Да, посмотрите на меня, — громко заявил он и выпятил еще больше и так дородный живот, — смотрите — вот как выглядит Бог!»

После чего похлопал себя по толстой щеке и, гордясь собственной прозорливостью, победно огляделся вокруг.

Я улучил момент и, выскользнув из его рук, поспешил к дому.

«Боже мой, — думал я, — если Бог выглядит, как Цигельбок, то мне нет места в созданном им мире».