© Йонатан Видгоп | Художник А. Горенштейн
«Ты — задача. Ни одного ученика вокруг.»
Франц Кафка
Как быстро юркают белки между наших ладоней. Вскарабкиваются на плечо и удивлённо оттуда заглядывают нам в лица. Будто нет иных дел у ловких этих зверьков, как всматриваться в наши глаза…
Победа досталась нам легко. И хотя павших в наших рядах больше, чем живых, мы чувствуем, что победили. Знает ли наш противник об этом?..
Случайно в лавке старьёвщика купил я удивительную картину. Она принадлежит кисти старинного мастера. Я заказал для неё чудную самшитовую тяжёлую раму…
— Прошлое — ничто, ничто и будущее, — так начал патлатый Берл, взобравшись на старую рассохшуюся телегу. Хромая костлявая лошадь давно покинула её кривые оглобли, уйдя в свой последний поход…
Господин Зет совсем небольшого роста, на ногах у него синие гольфы, бриджи бордового цвета и сандалии на тонкой подошве. Сюртучок г-на Зет ладно скроен, а тёмно-зелёный бант, аккуратно вывязанный немой служанкой, захлестывает тонкую шею и душит её…
К сожалению, наш отряд состоит из трусов. Мы боимся противника и вынуждены оставлять свои позиции одну за другой. При одном его приближении, мы покидаем наши укреплённые пункты и отступаем, не приняв боя…
Ему казалось, что львица играла с ним, как большой хищный кот играет с обезумевшей от ужаса мышью. Горячее тихое её дыхание обжигало его…
— Учитель — обратился к нему с поклоном Чжань — я был очень старателен. Я усердно учился. Я выучил всё, что только мог выучить. Я чувствую, что уже готов ко многому…
Дело в том, что я никак не могу понять, в чём именно заключается разница между мной и моим соседом. Мы говорим на одном языке, волосы наши черны, его женщины сводят меня с ума…
Никто не знает, когда он отправится в путь. Ты усаживаешься в автобус, что каждый день нехотя и тоскливо увозит тебя на службу. Суетливо, бестолково пассажиры занимают места…
У древних пиктов, которые заселяли северную Шотландию ещё до завоевания её кельтами, существовала легенда о яйцах, раскиданных по бесконечному континенту. Яйца эти были огромных размеров, твёрдые, как гранитные скалы…
Мальчику тринадцать лет. Он сидит у окна и вглядывается в сад. В саду отец, господин в сюртуке, заложив ногу на ногу, раскачивается в качалке. В траве напротив расположились две женщины…
В коллекции моей шесть самураев. Изящные небольшие фигурки их стоят у меня на столе. Собственно, в огромной квартире моей и нет ничего, кроме дубового потрескавшегося стола и стоящих на нём шести самураев…
Вжавшись в продавленное лоно дивана, ровным голосом Иегуда передаёт мне рассказ. Его пустые глаза немеют от наслаждения, толстые стёкла очков нелепы…
Я не понимаю, зачем записывать музыку. Она и так звучит во мне непрестанно. Что ж, если я забуду одну мелодию, завтра возникнет другая. Да и само понятие мелодии — странно для меня…
Наша фамилия Будда. Нас так иногда и называют: семья Будд. Или говорят — вон пошёл Будда. У нас большая семья: нас четверо братьев и трое сестёр. Все мы велики ростом, широки в плечах и сильны…
Когда я предстану перед Небесным судом, никто не спросит меня: «Зусе, почему ты не был Авраамом, Яаковом или Моисеем?»
На меня посмотрят и скажут: «Зусе, почему ты не был Зусей?»
Странно, что у женщин подмышками растут волосы. Ведь эти женщины столь нежные существа. Растительность, покрывающая тела их, так странно диссонирует с тёплой шёлковой кожей, с их мягким и терпким запахом, с внезапным поворотом их мраморной головы…
Моя собака, помесь длинноносой таксы и большого английского мастифа, гуляя однажды вечером, наткнулась под кустом дикого орешника на чёрную мохнатую черепаху…
Почему все мы, бредущие в ночи, так громко кричим? Может быть, мы страдаем и выкрикиваем своё несчастие? Или кричим от радости, что, наконец, остались одни, наконец, свободны?..