Серебряный век и его герои

Сексуальная революция, случившаяся в России до революции Февральской, смешала все карты и, слившись с поэзией, живописью и прозой, выдала на гора Серебряный век, о котором с трепетом и придыханьем до сих пор рассказывают друг другу восторженные и несколько экзальтированные потомки.

В тот, теперь уже пресловутый, Серебряный век модно было писать стихи, жить втроем, а евреям – креститься. Впрочем, с чьей-то легкой руки был пущен слух, из статьи в статью переписываемый усердными литературоведами, что в то время неприлично было быть антисемитом. Это — восторженное заблуждение. В те времена, впрочем, как и всегда в России, неприлично было быть евреем. Из задорного лозунга Шауля, ученика знаменитого Гамлиэля, ничтоже сумняшеся превратившегося в Павла: «Несть эллина и иудея» — «несть» было только иудея. И потому для крестившихся Венгеровых, Минского, Айхенвальда, гениального Мандельштама и Бенедикта Лившица, Бакста, Софьи Парнок и Фалька оправданием служила изреченная тем же Мандельштамом глубокомысленность: «Теперь всякий культурный человек — христианин».

Правда, не всем удавалось стать «культурными людьми». Пастернак, например, так и не решился — сионист папа не позволил бы ему это никогда. В связи с чем и возникла, видимо, удивительная легенда, туманно рассказанная самим Борисом Леонидовичем, о его няньке, что крестила младенца-поэта, нарушая все законы Российской империи. Борис Леонидович, отстаивая столь желанную ему идею растворения в окружающей среде, видимо, позабыл, что к тому времени «крещение младенца иудейской или мусульманской веры без согласия родителей» было уголовно наказуемым преступлением. Хотя кто знает, быть может, героическая нянька вместе с каким-нибудь отчаянным святым отцом решили пострадать за веру Христову.

Впрочем, даже крещение не спасало иудеев от презрительного отношения «лучших представителей Серебряного века», посмеивавшихся над их стараньями и звавших их меж собой «жидками». Зато святое причастие давало призрачную надежду почувствовать себя наконец «почти своими» в этой разночинской, талантливой и бесконечно богемной среде. При этом крестились не все, некоторые, наоборот, подчеркивали свое еврейство и чуть ли не гордились им, как Гершензон или Каннегисер… Да, кажется, и стихи тоже писали не все. Некоторым это не удавалось.