Размышление о героях
Если задуматься об идеальных образцах, то можно заметить, что нередко этим идеалом становится тот или иной реальный, а чаще созвучный нашим мечтам, книжный или кинематографический герой. Именно тогда возникает хорошо известный соблазн — от восхищения подобной культовой фигурой до желания быть на него похожим или даже стать таким, как он. Мы хотим ориентироваться на этого героя, строить свою жизнь, как у него или хотя бы как-то ему соответствовать.
Это присущее всем нам стремление зачастую принимает форму буквальной, прямой и не замечаемой нами идеализации. Лучше всего сказал об этом основатель гештальт-терапии Фредерик Перлз. Его высказывание звучало приблизительно так:
«Если Вы хотите быть похожим на своего отца, соседа или на Авраама Линкольна — это невроз, если же вы хотите им стать — это психоз».
В народной поговорке на идише это выражено лапидарно и иронично:
«Если я стану таким, как он, то кто же будет таким, как я?»
А хасидский цадик рабби Зусе высказался еще образнее:
«Когда я предстану перед судом Небес, меня не спросят: «Почему ты не был Авраамом или Моисеем?» Меня спросят: «Зусе, почему ты не был Зусей?»
С этой точки зрения удивительным примером является Тора, вернее ее протагонисты. Даже если рассматривать эту уникальную книгу не как Закон, Учение или исторический документ, а всего лишь как литературный памятник (а с подобными взглядами приходится достаточно часто сталкиваться) — то воображение внимательного читателя поразит отсутствие идеализации или абсолютизации ее героев. В этом смысле данный текст трудно сравнить с эпосами или сказаниями многих других народов. Практически в каждом из знаменитых персонажей Торы мы находим не только привлекательные, но и совершенно неприглядные черты. Их поступки зачастую противоречивы и ставят в тупик читателя, привыкшего к безукоризненным героям многочисленных саг и былин.
Отсутствие идеализации заставляет задумываться и воспринимать данный текст не как привычно известное восхваление Героя, а как описание реалий протагонистов со всеми их отрицательными и положительными качествами. Одна из важнейших заповедей еврейского народа — «не сотворить себе кумира», в этом случае находит свое яркое воплощение. Ибо Кумир, которому я склонен поклоняться — это не просто авторитет, это — идеал. В Торе нет, пожалуй, ни одного идеализированного образа.
ДИАЛОГ
Шайнэ. Так что с идеалами для подражания?
Я. Я просто хотел бы обратить ваше внимание на некоторые вещи. Если воспринимать Тору как ее воспринимает светский человек, подчеркиваю — светский человек, то Тора, по сравнению с некоторыми древними летописями — имеет достаточно четкое отличие. Мы можем взять энное количество эпосов от древних до более молодых — от Геракла до Роланда, от Одиссея до Зигфрида, от героического Сида до короля Артура и от героев Калевалы до Гайаваты. Возьмите монгольский Джангар или русские былины — везде герои будут безукоризненно справедливыми, мужественными и благородными.
Есть и еще одна особенность. Это особенность Торы, даже если рассматривать ее лишь с точки зрения эпоса, отличающая ее от большинства, например, древних индийских, китайских или греческих сказаний. У евреев боги не превращаются в героев, и герои не превращаются в богов. Герои Торы не близки и таким эпическим безупречным фигурам, как Иисус, Будда или Мухамед.
Даже бросив беглый взгляд, мы заметим, что во всех этих древних или менее древних манускриптах идет очень четкое разделение между положительными и отрицательными персонажами. Положительные же герои всегда идеализируются. То есть, если уж хороший, то безупречный!
Если он действительно Добрыня Никитич, с сомнительным еврейским происхождением, как стало теперь известно…
Ицхак. Как и он?!
Я. Да, он сын Малка и брат Малуши. Ну об этом уже много написано. Можно почитать об этом у Членова или у Дудакова в его исследовании «Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России».
Так вот, даже если говорить о Добрыне Никитиче — то уж он силен так силен, всем богатырям богатырь. Или, возьмем гораздо более древнее египетское «Сказание о Синухе». Синуха, конечно же, обязательно — «благородный и первенствующий». Ну уж и не хуже его — японский принц Гэндзи из одноименного эпоса — немыслимо благороден и нет на свете женщины, которая могла бы устоять перед его добродетелями. В общем, это герои из героев и их множество у разных народов на разных языках.
Если мы откроем ТаНаХ, то увидим, что там, увы, нет ни одного идеализированного персонажа. Это очень интересно — нет ни одного человека, которого возможно абсолютизировать.
То есть конечно, нам никто не может помешать взять любого из известных или даже неизвестных людей (для этого нам и Тора не понадобится) и сделать из него все что угодно, каждый день показывая по телевизору и нарекая его культовым героем (причем даже неважно кто он — певец, патриот, шахтер или вахтер). Уверяю вас, этого хватит, чтобы он через какое-то время стал бы кумиром для сотен тысяч.
Но в ТаНаХе мы не найдем ни одной непогрешимой личности. Вообще, если мы обращаемся к этому документу…
Шайнэ. Что-то не очень верится.
Я. Что ж, тогда возьмем хотя бы основных героев ТаНаХа. Отставим на мгновение их подвиги — духовные и жизненные. И моментально увидим, мягко говоря, не самые симпатичные их поступки. Авраам, праотец народа, выдает свою жену Сару за сестру. И хотя Сара и действительно являлась его сводной сестрой, он «опасаясь за свою жизнь, умолчал о том, что она его жена и отдал ее Авимелеху, царю Герара. А когда все открылось (и то, только с помощью Бога) оправдывался: «Я сказал ей, такую милость сделай мне — во всяком месте, в которое придем мы, говори обо мне: «Он брат мой».
Это, скажем так, очень жизненная ситуация, но далеко не каждый бы так поступил. Теперь давайте возьмем последнего из праотцов, Яакова. Он, обманом выдав себя за брата, получает благословление Ицхака. Да, и родоначальники будущих двенадцати израильских колен продали, как известно, в рабство своего младшего брата Иосифа. Да и сам Иосиф, любимец отца и будущий «господин всей земли египетской», вызывал ненависть братьев тем, что «доводил худые слухи о них» до сведения отца и «заносчиво рассказывал о своих снах, в одном из которых ему поклонялись солнце, луна и одиннадцать звезд».
Если помните, Моисей — законодатель и пророк, выведший свой народ из рабства, сначала всеми способами пытается уклониться от предназначенной ему Богом роли, а потом, уже в пустыне, «воспылав гневом» разбивает скрижали и вырезает три тысячи человек собственного народа.
Саул — знаменитый первый царь Израиля, громивший врагов евреев, так завидовал юному Давиду, что пытался его убить.
А если вспомнить самого царя Давида, из рода которого, согласно традиции, выйдет Мессия! Давида, царствовавшего 40 лет, объединившего все колена Израиля, и создавшего мощное государство со столицей в Иерусалиме. Давид один из величайших героев еврейской истории. При этом именно он с отрядом из 600 воинов поступил на службу к филистимлянскому царю Ахишу, злейшему врагу евреев, позднее послал на смерть мужа своей возлюбленной Бат-Шевы, а уже в старости выдал на растерзание гивонитянам семерых невиновных сыновей Саула. Если мы возьмем всю историю Давида — то мы увидим все безумие и все величие его.
А его сын, прославленный царь Соломон, построивший первый Храм, создал себе огромный гарем из трехсот жен и семисот наложниц из тех народов, о которых сказал ему Бог: «Не идите вы в среду их, и они пусть не входят в среду вашу, потому что они неизбежно склонят сердце ваше к своим божествам». Но Соломон не только окружил себя этими женщинами, но и поставил для своих жен жертвенники чужим богам.
Итак, мы не найдем ни одного идеализированного героя на страницах ТаНаХа!
Зэев. Что это значит?
Я. Нет там таких героев! Нет абсолютизированных искусственных героев. И это наводит с одной стороны на простую, а с другой стороны — удивительную мысль: ТаНаХ представляет жизнь такой, какая она есть. И люди в этом повествовании именно такие, какие они есть, а не такие, какими бы нам хотелось их увидеть.
Это нелегко принять людям воспитанным, например, на американской или русской массовой культуре. И та, и другая ориентированы на героев без страха и упрека. И та, и другая направлены на подражание им. Но подобная категория персонажей в ТаНаХе практически отсутствует.
В иудаизме вообще нет этой традиции. Потому что ее нет в ТаНаХе. В ТаНаХе ни один герой не является идеальным, поэтому никто не может сказать: «Я хочу быть им!». Или: «Я хочу быть похожим на него». Потому что в этом случае придется ориентироваться не только на его подвиги, но и на энное количество поступков, мягко говоря, сомнительного толка. И в этом смысле ТаНаХ отвергает подражание. Он как бы отстраняет от нас этот вектор.
Он повествует нам о людях — плохих или хороших, со всеми их плохими или хорошими поступками. ТаНаХ не оставляет нам иллюзии о том, что жизнь или люди эти отличаются по своим характерам от тех, что окружают нас. Он не оставляет камня на камне от надежды, что где-то ходят удивительные условные «нибелунги», которые сражаются со всеобщим злом и непременно побеждают его. И мы, хоть и желая быть похожими на них, в действительности понимаем, что нам никогда не дотянуться до этих безупречных «нибелунгов».
Потому что среди людей, как мы знаем из нашей собственной жизни, не бывает абсолютно хороших или абсолютно плохих. В этом смысле в ТаНаХе — такие же люди, как мы. И между ними такие же, как и у нас, человеческие отношения.
И многие из них совершают поступки и проступки, которые, может быть, совершили бы мы или знакомые наши.
И точно также трагедии там наступали всякий раз, когда евреи переставали слышать, условно говоря, музыку Небес, когда переставали на нее ориентироваться. Переставали — от глухоты своей или нежелания. Тогда с ними происходили трагедии, а часть из них просто уходила из этого народа и переставала быть евреями. Это происходило всегда, это происходит и сейчас. В ТаНаХе рассказывается о живых людях, о нас. Его герои — это мы. Это достаточно важная мысль. Я хочу, чтобы вы прислушались к ней.
ТаНаХ говорит о жизни окружающей нас ежедневно. Ничего не меняется — меняются лишь обстоятельства. Он ставит нас перед этой жизнью. Не перед идеей о жизни, не перед идеалом жизни, не перед грядущим раем или адом, и не перед прошлым, а перед жизнью такой, как она есть, была вчера и будет завтра. Жизнь не меняется, потому что не меняются люди.
И в этом смысле еврей стоит с одной стороны перед жизнью, той, какая она есть, со всеми ее чудесами и ужасами (потому что в ТаНаХе полно смертельного ужаса и жестокости, впрочем, как и радости), а с другой — непосредственно перед Всевышним.
Нисан. Но какое конкретно я имею отношение к этому?
Я. Ужас или диссонанс наступает именно тогда, когда мы, как народ, изначально избранный для ответственности, эту ответственность хотим с себя снять. Эту ответственность хочет снять с себя вот этот конкретный Зэев, или ты Нисан. А когда этих Зэевов или Нисанов становится много — тогда возникает критическая масса. В результате этого мы и притягиваем диссонанс.
В данном случае не надо быть провидцем, не надо быть пророком, чтобы предположить, что и наше, и грядущее время не застраховано от подобной последовательности.
Ицхак. Нелегко Творцу с нами, с народом жестоковыйным. Быть может ему нужна наша помощь!
Я. Не надо помогать Всевышнему — постарайся не мешать Ему. Часто будущие трагедии начинаются с ненужной активности или, наоборот, с некоей душевной лени, нежелания что-либо чувствовать, ощущать, кроме самых простых, примитивных, бесхитростных потребностей. Даже обладание знаниями в этом случае не играет главенствующую роль. Мы знаем много примеров, когда человек владеющий знаниями обделен чуткостью.
Сверхтонкая энергия коррелирует как раз с нашими ощущениями. Но это, как мы и говорили, не происходит за счет известных нам пяти чувств. Повторюсь, это, так называемое «шестое чувство», которое в той или иной мере присутствует у каждого из нас. И задача, стоящая в данном случае перед евреем — это перевод конкретности ощущения в реальность жизни. Или можно сказать по-другому — ощущенческой вертикальной оси в горизонталь жизни. Несмотря на то, что, как писал рав Соловейчик,
«современное общество…в котором практические аргументы разума давно уже вытеснили доводы сердца, видит в существующем реальном мире единственное проявление действительности».