Генетическое родство романа израильского прозаика с текстами Кафки мы увидели бы, даже если бы автор не снабдил книгу взятым из него эпиграфом. Родство не очень близкое, как между дядей и племянником, дедом и внуком: сходство несомненно, но много и другого. Видгоп конкретнее, психологичнее, чувственнее своего тяготеющего к формульности «родственника» (в предках у него — и Бруно Шульц с его чувственным буйством). Во всяком случае, перед нами плод той же ветви европейской литературы, что вырастила сновидцев из Праги и Дрогобыча.

Литература умеет быть европейской, даже когда пишется в Израиле, да еще и по-русски: дело в моделях мировидения. Время этого текста — неопределенное европейское всевременье (при Франце ли Иосифе? при королеве ли Виктории?), место — что-то вроде Европы вообще: рассказанное, мнится, могло случиться где угодно и когда угодно. Текст, нарочито-правильный в своей литературности, кажется переводным. Да он и есть перевод: с общеевропейского — на родной для автора, прозрачно-точный русский.