Мир без очков. 7

Я плохо спал в эту ночь. Просыпаясь и прислушиваясь к улице, я думал о том, как непредсказуема наша судьба. Еще совсем недавно, возможно, наш город был одним из самых тихих в округе. Никто даже и вообразить бы не мог, как развернутся события. Да и наши сограждане всегда казались мне спокойными, мирными обывателями. Бурные события и потрясения неизменно обходили нас стороной. Я не мог понять, что с нами произошло. Мне вспомнились слова Мисугайнера — «скверные обстоятельства»…

Рано утром в дверь постучали.

«Кто там?», — с опаской спросил я.

Дверь открылась — на пороге, потупив глаза, стояла моя хозяйка. За ней толпилось несколько мужчин и женщин.

«Вас зовут», — произнесла госпожа Фрекеншток таким тоном, словно мы были с ней незнакомы.

«Странно, что это с ней?..» — подумал я.

Тут же в дверь просунулся однорукий, тот, что вчера примчался к нам на улицу, и нетерпеливо сказал: «Ну одевайтесь уже!»

Я не успел даже понять, что все это означает, а в комнату уже вошли какие-то люди и стали натягивать на меня одежду. Я даже не смог оказать сопротивления — я был совершенно беспомощен в их руках. Меня быстро вытащили на улицу и также стремительно, всей толпой, повели по городу. Я ничего не понимал.

«Что случилось?» — пытался спросить я у провожатых.

Но откликнулся только один однорукий.

«Вам же сказали — Вас зовут!» — воскликнул он недовольно.

Быстрым шагом, почти бегом, добрались мы до площади. Происходящее на ней изумило меня. Посередине площади были расставлены скамьи, на них сидели многие из тех, кто участвовал во вчерашних событиях. У некоторых были забинтованы руки и головы, а несколько человек стояли, опираясь на костыли. В центре возвышалось некое подобие подиума, на котором сидели трое оптометристов. Теперь их без труда можно было отличить друг от друга: у господина Реша на лбу горел огромный синяк, господин Куф сидел с перевязанной головой, а у Тава рука была в гипсе. Справа от них деловито расположился Цигельбок, а слева, с распухшей скулой, — Каролина.

Тав, видимо, временно взявший на себя обязанности председательствующего, встал и торжественно произнес: «Мы устали хоронить наших павших. Да, у нас разные взгляды, — и он многозначительно поправил линзу в левом глазу, — но разве не можем мы мирно существовать друг с другом? Может нам стоит прислушаться к голосу разума. Понять, в чем причина нашей вражды. Ведь кто-то же в ней виноват!» — воскликнул он риторически.

Тут же на подиум проворно вскочил невесть откуда взявшийся господин Дрюн. В руках у него была указка, которой он, словно саблей, рассекал воздух.

«Итак, начнем», — объявил он бодрым голосом, и сидящие на скамейках зааплодировали.

«Что может нам сказать по поводу вчерашних событий этот господин? — воскликнул он, ткнув в мою сторону указкой. — Как сообщают нам многие — именно он своим поведением спровоцировал братоубийственную бойню».

«Что?!» — в ошеломлении закричал я.

Но Дрюн только криво усмехнулся в ответ. От негодования я даже потерял дар речи.

«Приступим, — жизнерадостно произнес он и повернулся к стоявшему справа от него Цигельбоку. — Скажите господин Цигельбок, разделял ли этот человек общую радость при получении Вами линз?»

«Ни в коем случае!» — по-дурацки выкрикнул Цигельбок, выпятив живот.

«Тогда, может быть, он хотя бы разделил Ваши взгляды на столь возвышенное чувство, как любовь?»

«Никак нет!» — по-солдатски отрапортовал Цигельбок.

Дрюн повернулся к публике и объявил: «Вы — свидетели».

Он выдержал паузу и посмотрел на Каролину.

«Любезная госпожа, — подчеркнуто вежливо обратился к ней Дрюн. — Разделял ли этот человек, — он указкой легко ткнул мне в плечо, — Ваши естественные подозрения по поводу окружавших Вас?»

«Нисколько!» — отрезала Каролина, грозно взглянув на меня.

«А пытался ли он разоблачить вместе с Вами хоть кого-нибудь из общих знакомых?»

«Никогда!» — прорычала Каролина.

«Судите сами, — опять обратился Дрюн к публике, — итак, наш герой не исповедовал ни один из известных нам взглядов. Каких же воззрений придерживался он сам? Ведь не может же человек жить без идеалов!»

Он выждал паузу. После чего продолжил: «Я хочу вызвать сюда еще одного свидетеля. Уважаемый господин Бром, прошу Вас!»

У Брома была рассечена бровь, и заклеен пластырем один глаз. Он поднялся из первого ряда и вступил на подиум.

— Скажите, Вы, как непосредственно пострадавший, осуждал ли при Вас этот человек чьи-либо противоправные действия?

— Ничуть! — с готовностью ответил Бром.

— Что ж… — хотел видимо, заключить Дрюн.

Но Бром перебил его: «Хочу, с Вашего позволения, добавить. Когда я похвалил его за смелый принципиальный поступок, быть может, единственный в его жизни, он назвал это «какой-то чушью».

«Ах вот как! — почти обрадованно воскликнул Дрюн, — То есть, принципы для этого человека не более, чем чушь!.. Ну, а теперь, пожалуй, настало время для вызова главного свидетеля. Госпожа Фрекеншток, прошу на сцену».

Моя хозяйка поправила сползшую с плеча кофту, подошла к Дрюну и остановилась перед ним, глядя в пол.

«Уважаемая, — так начал Дрюн, — как известно, этот человек является Вашим квартирантом».

Хозяйка кивнула головой.

«Давно ли он, на Ваш взгляд, проявляет вопиющее безразличие к тому, что происходит вокруг? Давно ли ему наплевать на то, что волнует окружающих его людей, на то, что не дает им покоя?!»

«Давно», — только и сказала госпожа Фрекеншток, стараясь не встречаться со мной глазами.

«Ну, вот и ответ! — воскликнул Дрюн. — Когда каждый из нас в смертельной схватке отстаивал свои взгляды, дрался за свои принципы, этот господин бесстрастно наблюдал за нашей борьбой! Недаром сказано: равнодушие — хуже предательства!» — патетически закончил он.

Я не понимал, что происходит. Что за судилище они устроили? И почему надо мной? Я не сделал никому из находившихся здесь ничего плохого!

Вдруг господин Куф поправил повязку, сползшую ему на лоб, поднялся и произнес: «Мы не будем здесь обсуждать моральные качества этого господина. Они и так, как на ладони. Нас волнуют другие его поступки».

«И как бы мы не были толерантны к человеческим слабостям, есть вещи, о которых стоит задуматься всерьез», — многозначительно произнес Тав.

Реш перебил его, не дав продолжить.

«Нам некогда ходить тут вокруг да около. Мы разоблачили поганца!» — воскликнул он с азартом.

«Ведь этот человек, — продолжил Куф, указывая на меня, — был представлен нам, как местный оптометрист. Так ли это, господин Дрюн?»

«Точно так!» — жизнерадостно сообщил Дрюн.

«Вас так представили?» — спросил меня Тав.

Я почувствовал в его вопросе какой-то подвох.

— Господин Дрюн… — начал я.

— Мы не спрашиваем Вас о Дрюне, — закричал Реш, и его синяк на лбу побагровел, — отвечайте на вопрос — да или нет?

— Ну, да, — пробормотал я, стараясь не думать о том, что за этим последует.

— Итак, подсудимый тогда не стал отрицать подобного представления. Наоборот, своим молчанием, равнозначным согласию, подтвердил свой высокий статус! — добавил Куф. — Однако, отнесся ли он к своим обязанностям со всей ответственностью? Помог ли обществу, своим согражданам, избавиться от чумы ярковидения? Пришел ли им на помощь в тяжелую, трагическую пору?

— Нет, нет и еще раз нет! — закричал Реш.

— А, позвольте спросить, из лености или ветрености не сделал он этого? Быть может, иные обстоятельства помешали ему? — фальшиво-наивным тоном вопросил Тав.

— О да! — вскричал Реш, — и мы знаем эти обстоятельства! Achtung! — закричал он почему-то вдруг по-немецки. Потом подбежал к Дрюну, выхватил у него из рук указку и, тыча ей меня в грудь, завопил. — Сознавайся, ты — оптометрист?

Он так сильно тыкал в меня, что я вынужден был просто отскочить от него. Но тут же наткнулся на подбежавшего сзади с железными объятиями Цигельбока. В этот момент Дрюн скорчил такую страдальческую гримасу, словно это его судили неизвестно за что. «Ну ответьте уже, наконец», — почти плаксиво проныл он.

— Да я ведь… — попытался вскричать я.

— Не «ведь», не «ведь»! — заорал Реш. — Отвечать! Оптометрист?!

Мне показалось, что сейчас он просто набросится на меня.

— Нет, — буркнул я.

— Разоблачили! — завопила все это время молчащая Каролина. — Всегда подозревала его!

— Самозванец! — взревел Реш и с таким упоением стал бить указкой по стулу, что она сломалась напополам.

— Жулик! Лгун! Прощелыга! — закричали люди на площади и повскакали со своих мест.

— Пройдоха! — хором крикнули все три оптометриста.

Одна дамочка даже подскочила и хотела плюнуть в меня, но попала в Цигельбока. От досады, что промахнулась, она стукнула меня в ухо

и взвизгнула: «Кровопийца!»

На подиум вскакивало все больше людей, и я понял, что мне уже не спастись.

Какая-то барышня рыдала на плече Брома, вопя: «Обманщик! А я так ему верила»

«И я, и я!» — соглашаясь, кивал головой Бром.

Кто-то кричал: «Бить гада!», «Разорвать на части!», «Распотрошить злодея!»

В результате такое количество народу забралось на подиум, что доски вдруг затрещали, и наспех сделанный настил рухнул. Все находившиеся на нем полетели вверх тормашками. Я скатился с помоста и распластался на земле. Вдруг кто-то схватил меня за руку и потянул за собой.

«Скорее, скорее, пока Вас не растерзали!» — шепотом почти прокричал он, увлекая меня за собой. Мы выбежали с площади и дворами и переулками, запыхавшись, добежали почти до окраины. Дальше бежать было некуда.

Наконец, я разглядел своего спасителя. Удивительно, только сейчас я сообразил, что знаком с этим человеком. С изумлением узнал я в нем единственного в нашем городе пьяницу — Икутиэля. Никто не знал даже его фамилии.

Мы отдышались. Я поблагодарил его и сказал, что, возможно, он спас меня от неминуемой участи. Я даже не спросил его — почему он это сделал, хотя почти весь город был против меня. Но мы так спешно бежали, что я решил узнать это позже. Я лишь успел к нему присмотреться. Никогда не сталкивался с ним я столь близко. Черты его лица мне кого-то напомнили. Вдруг некая догадка осенила меня.

«Скажите, — спросил я у него, — а Вы, случайно, не родственник господина Мисугайнера? Мне кажется, что Вы очень похожи на него».

«Да, — просто ответил он, — это мой брат».

Я был ошарашен. Господин Мисугайнер — известный психиатр, а его брат — единственный в городе пьяница!

«Но как же так, — видимо, бестактно воскликнул я, — зачем же Вы пьете?»

Икутиэль смутился, отвернулся и заскучал. Ему неприятен был этот разговор.

«Знаете, — вдруг неожиданно сказал он, — до этого я был поэтом… Я прочту Вам свои последние строчки», — добавил он, даже не спросив, хочу ли я этого. Он остановился, закрыл глаза и прочитал:

«Как ты мне надоела, голова,
Свернуть тебя бы с этой глупой шеи…»

Мы замолчали. Не глядя на меня, он зашагал вперед. Вскоре мы дошли до границы города. Дальше начиналось дикое бесконечное поле. Я не понимал, куда он меня ведет, пока не заметил буквально на самом краю улицы небольшой дом. «Ну вот, пришли. Может быть, здесь Вас укроют», — сказал он и постучал в дверь.