Мир без очков. 5

Помощь пришла извне. Разнеслись слухи, что озабоченное происходящим у нас правительство прислало группу неких загадочных специалистов. Об этом я тоже услышал от своей всезнающей хозяйки. Неожиданно ко мне заявился господин Дрюн и настоятельно потребовал, чтобы я сопроводил его на какое-то заседание.

Я сам, честно говоря, не решился бы выйти в город. Но отказаться от представившейся возможности мне показалось глупым. Как-никак господин Дрюн являлся, видимо, представителем власти и, находясь рядом с ним, я был защищен от внезапных неприятностей. Но так мне только казалось. Не успели мы выйти из дома, как кто-то запустил Дрюну соленым огурцом прямо в лоб. Впрочем, это было единственное приключение, случившееся с нами по дороге.

Оказалось, что заседание, на которое мы спешили — это встреча с прибывшими специалистами. Они приехали на старой, словно найденной на свалке, «Изотта-Фраскини». «Странно, — подумал я, — что правительство выделило им такую развалюху».

Они поджидали нас, сидя на скамейке, у мэрии. Их было трое. Все они были одинаково невзрачны, в серых шляпах и неприметных пальто. Выяснилось, что все они оптометристы и призваны спасти население нашего города от новой глазной хвори.

«Ярковидение, — так начал, откашлявшись, один из них, — это известное науке заболевание. Мы можем привести и исторические примеры, — он, видимо, решил прочитать нам лекцию. — Скорее всего, им были больны некоторые знаменитые правдолюбцы, в частности, греческий философ Сократ. Как вы знаете, ни до чего хорошего это его не довело… В анамнезе болезни обычно присутствует ощущение некоего прозрения. Заболевание охватывает внезапно, у больного как бы «открываются глаза» на несправедливость окружающего мира. Обычно пациент впадает в экзальтацию. Ему начинает казаться, что он видит истину. В это время его охватывает непреодолимое желание поделиться этим знанием с окружающими».

«А также что-либо предпринять! — вставил второй господин. — В связи с этим мы можем вспомнить и другого исторического персонажа, страдающего подобным недугом. Это римлянин Брут, мнения о котором противоречивы. Он либо разглядел в Цезаре тирана, либо вовремя предал его. Впрочем, и в том и в другом случае он явно страдал ярковидением».

«Что ж, — вступил в беседу третий господин, — ярковидением, как вы заметили, страдают и в наше время. Часто болезнь наступает, как обратная реакция на ухудшение зрения, то есть на нежелание что-либо видеть. Иногда этот недуг охватывает массы и тогда становится особо опасным. В некоторых странах эта болезнь запрещена. Наше здравоохранение борется с ней оптометрическими методами».

«Поэтому, собственно говоря, мы и здесь», — закончил первый господин и поклонился. После чего все трое по очереди пожали господину Дрюну руку. Наступила пауза.

«А вот, кстати, — вполне некстати вдруг сказал Дрюн, — наш, так сказать, местный господин Оптометрист. Прошу любить и жаловать. Вам в помощь и в ваше, так сказать, распоряжение».

Дрюн кивнул в мою сторону и даже несколько подпихнул меня плечом. Поневоле я сделал шаг навстречу гостям.

«Да, я не…» — не успел возразить я, как они меня перебили.

«Что ж, очень приятно, — без всякого выражения сказали они и по очереди представились, — г-н Куф, г-н Реш, г-н Тав».

В ту же минуту я забыл, кто из них кто. Странно, обычно я запоминаю людей. Но ни у кого из этих гостей не было ничего примечательного. Это были какие-то тусклые господа, отличавшиеся друг от друга только, пожалуй, тем, что у одного рот был чуть больше, у другого — расстегнута верхняя пуговица, а у третьего на глазу, видимо, начинался ячмень. Все они были в очках, все по очереди доставали носовые платки и хлюпали носами. Все с деловым видом одновременно кивали головой и соглашались друг с другом.

Мне совсем не понравилось поведение Дрюна. Он явно заискивал перед ними. А то, кем и как он представил меня этим господам, вообще возмутило меня. Те три дня, что я вынужден был выдавать капли, никаким образом не делали меня знатоком оптометрии. Каковым я, собственно говоря, никогда и не собирался становиться. Но я не успел даже возразить Дрюну. И теперь, попав в столь дурацкое положение, совершенно не знал, как себя вести.

Я уже собирался признаться в своем дилетантизме, когда один из этих господ открыл свой объемистый саквояж, почти неотличимый от двух других, и с гордостью продемонстрировал нам его содержание. Портфель был доверху набит глазными линзами в аккуратных сафьяновых футлярах.

«Вот и наш, можно сказать, оригинальный метод, — указал он на содержимое саквояжа. — Самоимплантационные линзы!»

«Стоит поднести к глазу, — пояснил второй господин, — не успеешь моргнуть, — тут они втроем одновременно хохотнули, — а она уже имплантировалась!»

«Убивает ярковидение моментально», — подхватил третий.

«Как не бывало!» — добавил первый.

«Надо же! Удивительно! — с несколько преувеличенным восторгом воскликнул Дрюн. — А что после этого?.. Я имею в виду со зрением».

«Как человек потом видит?» — решился, наконец, хоть что-то сказать и я.

«А как вы хотите?» — внимательно и почти с подозрением спросил меня второй господин.

Этот вопрос застал меня врасплох.

«Да, господи, видит, и слава Богу!» — вместо меня радостно ответил Дрюн.

«А где Ваш портфель?» — вдруг строго спросил меня один из них. Я не нашелся, что ответить.

«А мы так, без портфеля, по старинке, так сказать», — поспешил произнести что-то непонятное Дрюн.

«По старинке?» — переспросили они.

«Ага», — на голубом глазу, даже не моргнув, ответил Дрюн.

Оптометристы переглянулись. Потом посуровели и первый строго произнес: «Главное — не мешать!»

«Ни за что!» — преданно воскликнул Дрюн.

Гости встали, как по команде взяли саквояжи подмышки и гуськом, друг за другом, направились в сторону гостиницы. В своих неприметных пальто и серых шляпах они были похожи на трех мышей, что случайно забрели к нам в город.

Как только мы остались одни, я с негодованием набросился на Дрюна: «Что Вы им про меня наговорили! Что я теперь буду делать?!» Но Дрюну все было нипочём, он ничуть не смутился.

«Вы же слышали, — бодро произнес он, — они сказали «главное — не мешать»! А про ярковидение — и в энциклопедии все написано».

После чего, видимо, удовлетворенный своим объяснением он хмыкнул, похлопал меня по плечу и живо зашагал восвояси.