Мир без очков. 2

Я поднялся к себе, наверх, в мансарду с кривым потолком, которую снимал уж который год. Иногда мне приходило в голову куда-нибудь переехать. На берег моря. Или в хижину в лесу. Но ни моря, ни леса не было поблизости. Во всяком случае я о них не слышал. И мечтаниям этим, впрочем, как и многим другим, не суждено было сбыться.

Я залез с ботинками на кровать и укрылся пледом. Потом еще одним. И еще. Мне было холодно. Бог Цигельбока создал холодный мир. Я лежал, укутанный в тряпки, съежившись и забившись в угол кровати. За окном стал накрапывать дождь. Я ненавижу эту промозглую погоду. Она лишает желаний. Остается только одно — спрятаться от нее, уткнувшись в подушку. И исчезнуть, оглушив себя сном.

Наверное, я провел бы так целый день, забившись к себе в мансарду. Я уже стал впадать в ватную полудрему, когда за дверью послышалось шарканье неуклюжих ног. Г-жа Фрекеншток, моя недалекая хозяйка, робко топталась у меня за порогом.

«Входите», — громко сказал я и сел на кровати.

«Я помню, помню, — издалека, как всегда начала Фрекеншток, приоткрыв дверь, и просунув внутрь кудлатую голову, — вы мне уже заплатили за пансион, за газовый рожок, за уборку и даже за цветы на балконе…»

«Уважаемая, — прервал я ее, памятуя об обычном ее неиссякаемом словоизвержении, — Вы что-то хотели!»

Хозяйка потупилась, просунула, наконец, в дверное пространство оставшуюся часть тела и начала стирать носком туфли невидимое пятно на полу.

Сколько ни старался, я никогда не мог определить возраст этой госпожи. Иногда она вела себя как задорная молодая корова, а иногда без повода вдруг начинала смущаться, сутулиться и выглядеть так, словно все горести мира обрушились вдруг на ее усталые плечи.

«Вы хотели…» — вновь начал я, чтобы уже прервать, наконец, тягостную паузу и не дать Фрекеншток окончательно стушеваться и постареть лет на двадцать.

«Да, да, да! — выпалила она тут же скороговоркой, после чего подскочив к моей кровати и выпучив глаза, сообщила, что «ужас, жуть, в городе просто какой-то кошмар, говорят, теперь объявилась новая болезнь, глазная, даже это не болезнь, а эпидемия, потому что много кто заразился и…., и… Вирус бесчинствует!» — неожиданно с пафосом закончила она.

«Что?» — спросил я, чтобы несколько охладить ее пыл и добраться до сути.

«Все заболели, заболели!.. И Вы без очков!» — внезапно резюмировала она.

«О, Господи, — сказал я и невежливо улегся вновь на кровать, — очки разбились. А я здоров. До свидания».

Я повернулся лицом к стене. Я слышал, как Фрекеншток еще некоторое время потопталась на месте и, наконец, покинула мою комнату, осторожно притворив за собой дверь.

Теперь мне было уже не до сна. Конечно, я еще провалялся какое-то время на кровати, но потом все-таки не выдержал, вскочил и спустился на улицу. Но мне не с кем особо беседовать в нашем городе. Да я и не люблю посиделок.

«О какой болезни стрекотала хозяйка?» — хотел я спросить проходящего господина Брома, но он опередил меня, закусив по привычке ус и выпятив грудь.

«Вы почему без очков!?» — требовательно вопросил он, не глядя в глаза.

«Дались им мои очки, — подумал я, а вслух почти задиристо произнес, — Надоело!»

«Надоело?» — подозрительно повторил за мной Бром. Потом подумал, перестал жевать ус и, отодвинувшись на пару шагов, пробормотал: «Ишь ты, надоело ему!»

После чего, видимо, исчерпав интерес, повернулся ко мне спиной и стал удаляться, оглядываясь. «Да что с вами со всеми сегодня?!» — чуть не крикнул я ему вслед.

«Право же, такое впечатление, что все просто сговорились вывести меня из себя», — думал я, решительно шагая по улице. Я и сам не заметил, как ноги привели меня к переулку, где я уже побывал сегодня. Вон киоск оптометриста. Уж он точно сможет развеять слухи о глазной эпидемии. Сделав еще несколько шагов, я остановился, как вкопанный. На закрытом окошке киоска было прикреплено объявление о смерти.

«Не может быть», — подумал я. Но в объявлении черным по белому было написано, что «сегодня около часу назад, г-н Оптометрист, благословенна память его, скоропостижно скончался от постигшей его глазной болезни».

Я не мог поверить своим глазам. Быть может, это чья-то идиотская шутка? Ведь всего несколько часов назад он радовался собственной близорукости! Как он мог умереть? И от глазной болезни? А где мои очки? — все эти вопросы с сумасшедшей скоростью крутились у меня в голове, не находя ни одного вразумительного ответа. Я стал оглядываться вокруг: быть может, еще кто-то разделяет мою растерянность. Но нет, ничуть не бывало. Прохожие даже не обращали внимания на объявление. Только какой-то мальчишка с запачканным лбом остановился и, открыв рот, стал разглядывать меня.

«Ты его знал?» — спросил я, указав глазами на киоск. Мальчишка скорчил недовольную гримасу, словно съел что-то кислое, потер запачканный лоб и,V вместо ответа, буркнул: «Его уже хоронят».

Вдруг мне пришло в голову пойти взглянуть на эти похороны. Благо кладбище у нас располагается в центре города, и дойти до него было делом нескольких минут. Вообще-то, честно говоря, из всех ритуалов, похороны, как это ни странно, действуют на меня наиболее успокаивающе. А празднества, наоборот, скорее вызывают смятение.

Я быстро дошел до нужной улицы. Калитка кладбища была радушно распахнута настежь. Надгробное безмолвие отдает какой-то диковинной безмятежностью. У свежей могилы стояла маленькая толпа. Когда я подошел, все повернулись ко мне, как будто бы только меня и ожидали. Немедленно кто-то всунул мне в руки листок с молитвой, и все застыли, глядя на меня. Я попятился.

«Нет, нет — я не родственник», — забормотал я, пытаясь отдать кому-нибудь лист. Но высокий господин в круглых очках, который, видимо, здесь главенствовал, посмотрел на меня с искренним удивлением и почти требовательно произнес: «Ну, читайте уже». После чего быстро отвел глаза. Я хотел было возразить, но все с таким ожиданием уставились на меня, что мне стало не по себе. Я не понимал, с какой стати, почему именно я должен читать молитву. Но губы мои будто сами собой уже шевелились. Я начал читать, глядя в листок.

Последнее «Амен» прозвучало, как приговор. Я подумал, что наша маленькая толпа тотчас рассеется. Но, вопреки моим ожиданиям, кучка сгрудилась, да так, что я оказался в ее середине. Мне некуда было деться, потому что все, как и я, направились к выходу. Тут меня подхватил под руку высокий господин в очках. Он так крепко взял меня под локоть, как будто намеревался что-то мне сообщить. Я почувствовал себя неуютно и хотел уже отстраниться, но вокруг так плотно сомкнули кольцо, что не оставили мне выхода. Я готов был принять это за недоразумение или случайность. Но, видимо, я ошибался.

Выйдя вместе со мной за ворота кладбища, каждый из них пожал мне руку, выразив свое соболезнование. Невольно подумалось мне — что приняли они меня за кого-то другого. Высокий господин откашлялся, поправил свои круглые очки и положил руку мне на плечо. Я терпеть не могу подобное амикошонство. Теперь вблизи я лучше его разглядел — выражение лица этого господина пришлось бы впору горделивому индюку.

Видимо, заметив мое раздражение, он все-таки убрал руку, после чего, оглядев всех, произнес: «Мы понесли утрату!» Сказано это было проникновенно и с таким тремором в голосе, что проходившие мимо остановились, а худая дама в ужасной шляпке с вуалью даже неожиданно прослезилась.

«Что ж, — он оглядел окруживших нас, посмотрел на меня в упор, снова быстро отвел взгляд и, выдержав паузу, торжественно продолжил. — Пора Вам занять его место!»

«Что?!» — переспросил я и оглянулся в поисках кого-либо, кому могло быть адресовано это обращение.

«Хочется Вас поздравить!» — по-прежнему бодро и так же безапелляционно заявил он.

Его слова произвели на окружающих невероятное впечатление. Тут же поднялась отчаянная суматоха. Все бросились поздравлять меня, а худая дама даже успела прижаться кривым ртом к моему подбородку.

«Боже, боже, на Вас вся надежда!» — воскликнула ее голенастая дочка.

Уже опять кто-то тряс мою руку, кто-то даже пытался обнять. А некий щекастый господин, проходивший мимо, ни с того, ни с сего вдруг закричал, неведомо к кому обращаясь: «Я разделяю ваши чаяния!» После чего наклонился ко мне и горячо зашептал в ухо: «Только никому не смотрите в глаза!» Я инстинктивно отшатнулся. «Господи, — успел подумать я, — что за безумие вокруг». Но ажитация только набирала силу. Люди останавливались, приветственно махали руками. Что-то верещали дети. Вскрикивали барышни. Наконец, высокий господин подытожил общий восторг: «Мы на Вас уповаем!»

Мне нечего было на это ответить. Я повернулся и, с трудом выбравшись из толпы, пошел прочь. Они еще что-то кричали мне вослед, некоторые хотели было даже меня догнать, но я ускорил шаг и вскоре они отстали. Я подумал, что никогда в жизни не попадал в более абсурдную ситуацию. Конечно, они перепутали меня с кем-то, — убеждал я себя. Да иначе и быть не может. Какая-то нелепость. Просто идиотизм.

Вообще, сегодняшний день — это нагромождение нелепостей. Чего стоит только — «оптометрист, умерший от глазной болезни»! Я сразу вспомнил странную книгу «Хроники смерти», купленную мною по случаю на распродаже. Придя домой, я тотчас достал ее.

Как специально книга раскрылась на главе «Хаос», и я прочитал, что альпинист Жан Колизье, пять раз покоривший Джомолунгму, упал с табуретки и умер, ударившись головой, когда менял лампочку. Далее следовал рассказ об итальянском охотнике на зайцев Лучиано Пранотти. О том, как он заснул в поле, положив рядом ружье, и о пробегавшем мимо зайце, случайно задевшим курок. И, наконец, завершал эту главу очерк про циркового лилипута из Лаоса, который прыгая на батуте, отлетел в сторону и был проглочен зевнувшим гиппопотамом, дожидавшимся своего выхода на арену.

Видимо, эти рассказы были логичным завершением сегодняшнего дня. Я заснул, не раздеваясь, прижавшись лбом к холодной стене. Мне снились зайцы, бегущие с Эвереста, и бегемот, раздающий глазные капли.