СПИЧ

«Невыносимо быть отличным от общества, в котором живешь! Остается лишь колесить по свету, в поиске подобных себе. Потому что еще более невыносимо жить изгоем. Мы стадные животные — нам необходим локоть соседа. Соседа хоть чем-то похожего на нас» — его хриплый голос неискусного оратора бушевал над нашими головами, а тяжелый русский акцент, как будто пытался добавить лишний вес неуклюжим фразам. «Найти наконец себе подобных, понимающих нас — это же и есть счастье! Нас так и тянет к единомышленникам, так и влечет к единообразию. Вот в этом-то и есть безумная ловушка, расставленная для нас. Как только решим, что для общего счастья нужны одинаковые занавеси на окнах, так тут же нам и захочется надеть униформу. Неважно, как она будет называться — костюм-тройка или майка с каскеткой. Вот мы и попались! — закричал он. — Обязательно найдется некто, кто напялит широкополую шляпу. И тогда вновь, теперь уже мы закричим: «Ату его — он не наш!» — этим возгласом он внезапно закончил свое импровизированный спич и бухнулся обратно в мягкое ресторанное кресло.

Его невольные собеседники — пришедшая вместе с ним маленькая рыжая женщина и мы, сидевшие за соседним столиком, с облегчением вздохнули. Слишком шумным нам показался этот русский, считающий себя то ли интеллектуалом, то ли оракулом. Его явно разочаровала наша реакция, он исподлобья взглянул на нас и что-то по-русски глухо пробурчал своей спутнице. Она вспыхнула, ее лицо пошло красными пятнами. Резко встав, своей маленькой ладонью она ударила его по щеке и, схватив сумку, удалилась с гордо поднятой головой. «Не захотела со мной спать, — печально прокомментировал он, глядя на нас. — А я ведь не предложил ей ничего плохого. Разве секс уж так оскорбителен?» Большие ресторанные часы, висевшие на стене напротив, издали странный лязгнувший звук и их стрелка начала какое-то свое, независимое от вращения Земли, движение.

Его вопрос повис в воздухе, так как никто из нас не собрался ответить ему. Я рассмотрел его повнимательней. Это был рыхлый большой человек совершенно неопределенного возраста. Его достаточно пышную шевелюру, которой видимо он гордился, всякий раз несколько театрально запуская в нее ладонь с растопыренными пальцами, можно было назвать темно-русой, хотя она была скорее какой-то сизой. Крупные черты лица его были одновременно грубыми и несколько смазанными, словно небесный скульптор лепивший его, в какой-то момент махнул рукой на свое детище и так и не доделав его, принялся за других. Он сидел напротив нас, погруженный в это мягкое кресло, почти расплывшийся в нем, неким вызывающим и одновременно просительным взглядом смотря на нас, словно мы, случайные его соседи, и были единственными союзниками его на этой земле. Было слышно, как кто-то за столиком позади вполголоса сообщил соседям, что он — знаменитый на своей воинственной родине писатель. Стрелка больших часов начала быстрее идти по кругу.

Конечно он был чужим для нас с этим его неповоротливым акцентом, с уверенностью в собственной значимости и с неизвестно где раз и навсегда помятым серым вельветовым пиджаком. Он порывался что-то сказать, даже хотел подняться, как бы пытаясь вырвать себя из мягких объятий кресла, но тут же себя обрывал, и вновь оседал обратно. Он даже пробормотал, промычал что-то неразборчивое, неразличимое, которое несмотря на все наши старания невозможно было понять. Как будто он хотел выразить нечто невыразимое на языке людей, на том единственном доступном нам языке, на котором мы ненавидим и любим. И этот самый язык, это его спасительное прибежище, его обитель и Эдем вдруг отказал ему. Словно внезапная немота поразила его. Поразила сидящих в ресторане людей, поразила весь город, все Средиземноморье, весь мир. Этот большой человек словно выхваченная из воды рыба стал ловить открытым ртом воздух, пытаясь все-таки что-то сказать, произнести, выкрикнуть какое-то последнее, самое важное, самое главное слово, но только глухой хрип выдало его бурлящее горло. И ошеломленные мы увидели, как он привстал, выхватил из кармана своего мятого пиджака маленький револьвер, который почти исчез в его широкой ладони, приставил его ко лбу и…

Но в это мгновение его заслонила от нас широкая фигура официанта, который принес наш заказ — сесос, как их именуют испанцы, свежие телячьи мозги. Этот официант, словно пожилой тореро, изогнувшись и почти вывернув сильную руку, продемонстрировал нам сырой мозг, чтобы, приняв толику нашего восхищения, стремглав плывущей своей походкой прошествовать на кухню и передать еще трепещущую плоть для священнодействия повару, выглядывающему из дверей жаровни. Раздался выстрел похожий на глухой хлопок. Официант отскочил. Голова писателя взорвалась, раскололась вдребезги и разлетелась на сотни мелких осколков. Мякоть его полушарий выплеснулась на стол. Большое тело, освобожденное наконец от своей неистовой головы, обмякло и медленно осело, шлепнувшись в ресторанное кресло.

Никто не мог произнести ни слова. Некоторые вскочили со своих мест, чтобы лучше разглядеть, что же случилось. Мы сидели как вкопанные. На блюде, что принес официант колыхались, подрагивали мозги.

От ужаса я прикрыл глаза. И услышал только конец произнесенной официантом фразы: «Си?» — спросил он. Я взглянул на него. Он стоял все в той же странно изогнутой позе, держа сильной рукой блюдо с подрагивающими сесос. Стоящее за ним кресло было пустым. Тело исчезло, как и осколки разлетевшейся, лопнувшей головы. Мы смотрели на это, не веря своим глазам.

Официант недоуменно спросил: «Что с вами? Что-нибудь случилось?» Мы взглянули на него, не понимая. В конце концов кто-то выдавил из себя «Где тело?», чем поверг официанта в совершенное смятение. «Какое тело? — воскликнул тот, возможно приняв нас за каких-то странных эксцентриков. «Как какое? Русского! Самоубийцы!» Официанту показалось, что перед ним безумцы. «Нет никакого тела! А русских здесь не было уже полгода.»

Потрясенные, мы пытались понять, что же произошло. Официант поспешил на кухню и, косясь на нас, стал горячо рассказывать что-то столпившимся возле него поварам. Я оглянулся. Посетители ресторана были заняты едой и беседой. Никто ничего не заметил. Стрелка больших ресторанных часов дернулась несколько раз и застыла. Я, наконец, стащил с себя, смяв его окончательно, вельветовый серый пиджак, и бросил его на спинку пустующего кресла.