НАЗНАЧЕНИЕ

Меня назначили толкователем. Чему я обязан подобному назначению, не могу себе даже представить. Никогда не замечал за собой ничего выдающегося. Да, честно говоря, я и понять не могу — повышение ли это или наказание за провинности. Впрочем, теперь уже это и неважно. Слишком быстро развернулись события.

Каждому из вновь призванных толкователей, а их не больше чем пальцев на руках, выдали циркуляры. Причем раздали их столь торжественно, с такой помпой, что поневоле мне захотелось вытянуться в струну и отдать кому-нибудь честь. Сам циркуляр, во всяком случае у меня, вызвал странные чувства. Первый его пункт гласил, что толкование должно быть коротким. Далее следовало бесконечное перечисление правил поведения, формы одежды и прически, часов работы, сна и отдыха, необходимого рациона, а также обязанность создания вдохновляющей атмосферы и служения высоким идеалом, которое требуется от истинного толкователя.

Все это производило довольно диковинное впечатление. Тем более, что ряд артикулов данного предписания был явно абсурден. Утешало одно — скорее всего, как обычно у нас, никто и не собирался буквально следовать этим бесконечным параграфам. При этом более всего смутил меня последний пункт циркуляра, с категоричностью уведомлявший о том, что толкователь должен быть жив. А уж совсем странным показалось мне примечание к этому пункту, оканчивающееся восклицательным знаком. С предельной очевидностью оно поясняло — никому не нужны толкования мертвеца! Что бы это значило? Я остался в полном недоумении. Но спросить было не у кого, служащие уже оставили нас.

Вообще все, что касается смерти вызывает у меня смутное и самому мне неясное чувство. Пресловутая мысль гласящая, что оттуда никто не возвращался, не дает мне покоя. Конечно, возможно все дело в неизвестности, что тревожит меня постоянно. Да и как я могу предположить, что будет по ту сторону жизни, если мне не дано знать, что будет завтра в самой этой жизни. Не надо много ума и воображения, чтобы сообразить, что в этом «завтра» может произойти все, что угодно: от потери очков до мирового катаклизма. Лишь глупцы уверены в завтрашнем дне. Но никто не собирался давать мне время на досужие размышления.

По команде все мы, толкователи, расположились за своими столами и приготовились к приему посетителей. Их имена и фамилии все равно ничего не сказали бы нам и поэтому в списках они значились лишь под буквами латинского алфавита. Задача, поставленная перед нами, была немыслима. В течении всего лишь одной беседы с посетителями, мы должны были понять, кто из них людоед, представляющий опасность для общества. Только одно, слава богу, несколько облегчало задачу — время беседы было неограниченно.

У каждого из нас на столе красовалась богато иллюстрированная брошюра со звучным заголовком «О счастье» с подзаголовком «Немного истории». Не то чтобы я не знал чего-либо из описываемых в ней событий, но как говорится «повторение — мать учения». Я начал читать.

«Дорогие друзья! — гласила брошюра. — Как известно «счастье — это когда тебя понимают». Смешно вспоминать, что когда-то веганство считалось чуть ли не сумасбродством, а сами веганы — почти изгоями. Это было так давно, что, кажется, только наши деды были свидетелями этого. Чтобы не утверждали пессимисты, а гуманистические идеалы уже тогда победили в нашем обществе. Сейчас навряд ли вы найдете даже ребенка, который бы посягнул использовать в пищу убитое им растение.

Безусловно у каждой прогрессивной идеи могут быть и свои изъяны. Как торжествовали критики, когда мы, увлекшись, полностью перешли на белковую диету, используя насекомых, и в результате нарушив эко баланс. А ведь дело было в том, что просто защитники насекомых были так слабо организованы, что не сумели вовремя отстоять их права. При всем этом, пусть и медленными темпами, но наше общество совершенствовалось и прогресс все-таки победил. Слава богу, что уже наше поколение пережило наконец настоящую пищевую революцию.

Все началось, как вы, наверное, помните, с плаценты. Самые решительные молодые матери, первыми предложили использовать плаценту так, как это делают наши младшие братья в животном мире — в пищу. Стало модным и безусловно полезным для рожениц употреблять собственную плаценту «как в сыром, так и в варёном, тушёном, запечённом и жареном виде». Общество «В защиту матери» выпустило тогда проспекты с рецептами о вкусном и полезном последе. Все помнят, как особой популярностью пользовалась плацента, превращенная в смузи.

Но настоящие революционеры пошли дальше. Сначала робко и втайне, но шаг за шагом приближались они к истинной свободе выбора, не ограниченной никакими антидемократическими запретами. Первым свой героический поступок еще в далекие двухтысячные совершил знаменитый Армин Майвес из Касселя. Как писала тогда возмущенная пресса «это был поступок, публичный, возведенный в ритуал и обоюдный: человек дал объявление в интернете, на него откликнулось немало добровольных партнеров, и жертва разделила с ним трапезу в виде куска собственного тела. Более того, германский людоед отверг нескольких кандидатов, дав тем самым понять, что не будет поедать первого встречного.»

Конечно, с тех пор прошло достаточно времени, чтобы мы смогли осознать, что право съесть или быть съеденным — является неотъемлемым правом каждого человека. Недаром это право, наравне с правом на счастье, свободой совести и равенством вошло в наш основной закон. И теперь процесс поедания давно уже стал регламентированным гуманистическим актом с соблюдением всех предусмотренных законом процедур. Именно поэтому закон преследует любое отступление от этих правил, и считает его уголовно наказуемым. Дорогие сограждане! Только неустанной борьбой за свои права добьёмся мы счастья для себя и наших детей!»

Несмотря на то, что победный тон брошюры произвел на меня определенное впечатление, этого было недостаточно для того, чтобы вызвать у меня прилив оптимизма по поводу стоящей передо мной задачи. При этом даже то, что касалось времени беседы и вначале обрадовало меня, оказалось совсем невеселым условием. Беседа обязана была длиться до полного выяснения склонности посетителя к неправомерному акту. Она могла длиться от одного часа до трех и более суток с редкими перерывами на еду и двухчасовой сон. Каким бы я не был сторонником борьбы за прогресс, это не означало, что я понимаю, как возможно выполнить порученное мне дело.

Тем временем оказалось, что уже целая толпа посетителей ожидает своих толкователей. Этих страждущих, наконец, впустили. Стайкой моментально разбежались они, заняв свои места напротив нас. Мне достался некий сутулый господин, обозначенный литерой «джи», с горестным выражением лица в потертом пиджаке и в видавшей виды лаковой обуви. Не успел я раскрыть рот, чтобы задать ему хоть какой-нибудь вопрос, как он пробормотал что-то неразборчиво, после чего неожиданно ударил себя кулаком в грудь и с полной безнадежностью произнес: «Имею намеренье».

Это явилось для меня полной неожиданностью — я-то приготовился к бесконечной беседе с неизвестным концом. Но он, опережая все мои возможные вопросы, затвердил, как попугай: «Имею намерение отступить от правил и нарушить закон. Имею намерение…»

Я даже не сдержался: «Да позвольте, зачем же Вы это делаете?»

«Имею намерение, не зарегистрировавшись и не получив разрешения, съесть своего соседа» — вдруг понуро сообщил он.

«Так почему же Вам не зарегистрироваться и, как все, не получить лицензию? Ведь она стоит сущие пустяки!.. В конце концов, если на это у Вас нет средств, обратитесь в Национальное Страхование. Уж ради такой цели государство выделит Вам пособие», — с некоторой долей ехидства добавил я.

В ответ он опять стал что-то неразборчиво бормотать, и я понял, что навряд ли добьюсь от него какого-либо вразумительного объяснения.

«Знаете, что, — в конце концов, сказал я, — давайте уж лучше заполним анкету.»

Из кучи бумаг на столе я вытащил обязательный вопросник номер четыре «для сознавшихся».

«Итак, начнем, — подчеркнуто официально произнес я. — Вам уже исполнилось девятнадцать лет, вы сознательный индивидуум и психически устойчивы?» — на этих словах я взглянул на него. Поймав мой взгляд, он окончательно понурился. Я продолжил: «Что вызвало у Вас желание употребить в пищу именно этот субъект?» Видя, что он задумался, я пояснил: «Я имею ввиду Вашего соседа». Джи неожиданно заерзал на стуле и как мне показалось, даже покраснел.

«Этот сосед, этот сосед… — сбивчиво начал он, потом замолк и наконец, смущаясь, все же выдавил из себя, — Он такой хорошенький!»

«Надеюсь я не произвожу подобного впечатления», — на всякий случай подумал я. Но вслух сказал: «Итак, продолжаем. Знает ли выбранный Вами субъект о вашем намерении?» «Разделяет ли он Ваше желание относительно своего будущего?» — прочитал я следующий вопрос. Теперь уже Джи окончательно зарделся.

«Я ему еще не сказал. Я стесняюсь», — пролепетал он застенчиво.

«А, так поэтому Вы не регистрируетесь!» — догадался я. Не уверены в том, что удастся его съесть?» Джи закивал головой. «Так это у Вас в первый раз? — строгим голосом спросил я.

Он опять смутился и пробормотал: «Всегда хотел, но…Я стеснялся этого coming out… — Он потупил глаза. — Понимаете, жена, ее родители. И потом мои дети…»

Я перевернул страницу вопросника и на обратной стороне прочитал вслух рекомендуемый текст.

«Уважаемый господин, дорогой друг! — так проникновенно начиналось это обращение. — В вашем желании нет ничего не только постыдного, но и отличающего Вас от других Homo sapiens. Вы — общественное существо, обладающее разумом и сознанием, репрезентант общественно-исторической деятельности и культуры. Мы, отбросив наконец все ложные нравственные стереотипы и предрассудки, вместе с Вами идем по этому непростому пути, который единственный и ведет нас к свободе личности. Наше право — дерзать! Не забудьте зарегистрироваться и оплатить квитанцию для пользования лицензией.»

Джи выпрямился. Скорбное выражение исчезло с его лица. Прямо на моих глазах происходило явное преображение. Человека напротив меня словно подменили. «Господи, как мне нужна была Ваша поддержка. Я же корил себя непрестанно. Хоть это и разрешено, хоть и одобряемо, но знаете… вот так ни с того ни с сего съесть живого человека…»

«Ну, голубчик Вы мой, — сказал я самым увещевательным тоном, на который был только способен, — как говорится ни вы первый, ни вы последний.»

Джи вскочил и такое радостное выражение было у него на лице, словно сбросил он с себя груз неимоверной какой-то тяжести. Он схватил мою руку и долго тряс ее. «Спасибо, спасибо!», — повторял он неустанно. В какой-то момент мне показалось, что он даже хочет обнять меня. Невольно я отстранился. А Джи так расчувствовался, что на глазах его выступили слезы.

«Господи, как я вам благодарен!» — воскликнул он и отпустив, наконец, мою руку, выпрямившись, с гордо поднятой головой направился получать лицензию.

Как раз в это время объявили перерыв на ланч. Всем выдали очень невкусное желе розового цвета приправленное каким-то экзотическим соусом. Я подумал, что лучше бы я поел дома, там у меня был припасен контрабандный эрзац головы селедки. Но я не успел додумать эту мысль, потому что было объявлено, что меня вызывает к себе руководитель толкователей. Я прошел в конец зала и оказался у открытой двери кабинета директора. Стеклянная загородка отделяла его кабинет. Сам директор представлял из себя непомерно толстого человека с кудрявой седой головой, который с хрипом раздавал указания.

«Кто такой толкователь? — прохрипел он, едва завидев меня. И не ожидая ответа продолжил — Это тот, кто правильно толкует чужие намерения. Это живой толкователь. Он толкует как дышит. А ежели человек не дышит? Значит он мертв!»

В это время в зале раздались крики, и я увидел, как трое служащих волокут куда-то одного из толкователей. Директор, поймав мой взгляд, указал на него толстым пальцем, и продолжил: «А значит кто же он, если толковать не может? Значит это мертвый толкователь. И толкования его не нужны». Куда тащили моего коллегу я не знал, но судя по его отчаянным крикам его ждала самая горестная судьба.

«Что же он сделал? — едва успел я спросить директора, как он уже захрипел в ответ: «Отказался толковать подлец! Негодяй!» От возмущения директор стал задыхаться: «Мерзавец! Каналья!» — выкрикивал он ругательства раз за разом, всем немалым своим телом подскакивая на месте, пока вдруг не навалился большим животом на стол, просипев в конце что-то неразборчивое и неожиданно замер, испустив дух. Тут же к нему подбежали служители, захлопотали, засуетились, закричали: «Сгорел, сгорел на работе!», вчетвером еле подняли его и, заливаясь слезами, понесли к выходу.

Я стоял совершенно растерянный, не представляя, что же теперь мне делать. Я ведь даже не знал, зачем директор вызвал меня. Но словно прочитав мои мысли, одна из служительниц, строгая дама с выпученными глазами, подошла ко мне и разъяснила: «Вы раньше всех добились результата, директор собирался назначить вас своим заместителем. Займите кабинет!» — добавила она категорично. Посмотрела на меня выпученным глазом, повернулась и вышла из зала.

Мне ничего не оставалось, как усесться за стол толстяка. Что я должен был теперь делать и в чем заключались мои обязанности, судя по всему, никто и не собирался мне объяснять. Просидев некоторое время, и так и не дождавшись разъяснений, я вышел в зал и прошелся между столами. Некоторые из толкователей заискивающе поглядывали на меня. А тощая дама с «вороньим гнездом» на голове сидевшая напротив одного из них, подмигнула мне накрашенным глазом и даже слегка облизнулась. Я продолжал ходить между столами, так и не поняв, в чем же заключается моя роль.

В это время объявили перерыв на второй ланч и толкователи, оставив клиентов, потянулись в коридор за своей порцией невкусного желе. Далее произошло невероятное. Тощая дама вдруг начала перемигиваться с остальными клиентами, а потом, ни слова не говоря, они внезапно, словно по команде вскочили и помчались к стоявшему в зале автомату с лицензиями. Накупив их себе и поминутно оглядываясь на дверь, из которой с минуту на минуту должны были появиться толкователи, они начали медленно приближаться ко мне. Поневоле я отступил, но наткнулся спиной на стену. Наверное, я мог бы закричать, но дыхание мое вдруг сбилось и горло перехватила судорога. Я не смог издать ни звука. Они медленно приближались. Тощая дама вдруг пронзительно взвизгнула. А ее соседка с заячьей губой вскричала «Какой хорошенький!» В это время двери распахнулись и толкователи, держа перед собой тарелки с желе, толпой заявились в зал. Я выдохнул и оторвался от стены.

Мне стало казаться, что случившееся было каким-то наваждением. Я даже усомнился в реальности происшедшего. Клиенты тем временем, как ни в чем ни бывало, уже рассаживались по своим местам. Я прошел между столами и хотел уже запереться в кабинете, как заметил через стекло, что в зале неожиданно возникло какое-то общее возбуждение. Тут же появились служители и начали что-то бурно обсуждать сначала с толкователями, а потом и с клиентами. Я было решил подойти к ним, чтобы узнать в чем дело, но посовещавшись еще несколько минут, они все вдруг уставились на меня.

Наконец, от их общего собрания отделилась фигура строгой служительницы. Решительной походкой двинулась она ко мне. Ее выпученные глаза не сулили мне ничего хорошего.

«Вы помните восемнадцатую поправку к закону?» — дойдя до меня, спросила она сурово. Конечно, не только восемнадцатая, но и все остальные поправки тут же вылетели у меня из головы.

«Это о том…» — начал я, чтобы как-то оттянуть время и вспомнить хоть что-нибудь.

«Да, да — продолжила она, глядя на меня в упор. — Это о том, что в случае объединения граждан при приобретении коллективной лицензии в количестве не менее пяти человек, несогласие потенциально съедаемого субъекта не имеет юридической силы» — процитировала она и выпученные ее глаза недобро сверкнули.

«А-а…» — что-то хотел я ответить, но в этот момент смысл того, что она произнесла со всей очевидностью вдруг дошел до меня. Я онемел. А когда ко мне вернулся дар речи, я, словно утопающий, схватившийся за соломинку, закричал: «Но я же директор!» На что служительница, гордо подняв голову, отрезала: «У нас все равны перед законом!»

Я попытался что-то ещё крикнуть в оправдание свое и спасенье, но никто уже не слушал. Служители окружили меня, преградив все попытки к бегству. Толпа клиентов приблизилась. Последнее, что я смог услышать, был призывный крик тетки с заячьей губой: «Какой хорошенький!»