КУХАРКА

Быть может моя кухарка умерла? Такое ведь может случиться… Я жду уже целый час… Нет, нет, это было бы крайне неприятно, — подумал я. Попробуй найди новую кухарку. Днем с огнем не сыщешь хорошую домоправительницу. Они нарасхват! А вдруг она действительно умерла?.. Но тогда мне придется каждый день самому готовить еду. Впрочем, это не самое сложное. Еще придется стирать. Ведь кухарка не только распоряжалась на кухне, но и хозяйничала во всем моем доме.

Я с истинной ненавистью отношусь к грязной посуде, сваленной в раковине. Конечно, это кому-то покажется странным, но мытье пола и подобные домашние времяпрепровождения вызывает у меня оторопь. Господи, неужели она действительно умерла! Ну что за глупые фантазии приходят мне в голову… Но с другой стороны, если подумать, это вполне возможно. Вдруг по дороге ко мне ее хватила грудная жаба, или она провалилась в приоткрытый люк? А, быть может, какой-то беспечный ездок задел ее крылом своего автомобиля, и она, ударившись головой о мощенную мостовую испустила дух, даже не заметив того. Или на нее наехала лошадь?

Я никак не мог отогнать от себя эти дурацкие тревожные мысли. Я даже успел упрекнуть себя в том, что вместо жалости, которую я должен бы испытывать к несчастной кухарке, я думаю только о собственном неудобстве. Но, видимо, так уж устроен человек, — пытался я оправдаться перед собой. В конце концов, она же мне не мать и не родственница. В этот момент мне пришло в голову, что я совсем не помню своих родственников. Странно, — подумал я, — наверняка я был знаком с кем-нибудь из них. Но, как ни старался, никого не смог вспомнить.

Да и от матери осталось воспоминание — лишь какой-то расплывчатый силуэт в длинном, похожем на бальное, платье. От отца вообще всплыли в памяти только усы. Такие большие, черные щегольские усы. Они прямо стоят у меня перед глазами, поражая своей отчетливостью… Хотя быть может эти усы не имеют отношения к моему отцу… Быть может, это чьи-то чужие усы?

Вдруг в дверь забарабанил колокольчик. Сто раз я просил хозяина дома сменить его. Колокольчик должен звенеть, а не барабанить! С досады я широко распахнул дверь, чуть не стукнув ею ушастого брандмейстера в помятой медной каске. У него было такое кислое выражение лица, словно ему подали на завтрак дохлую мышь. Глухим голосом, беспрестанно кашляя и вытирая нос большим клетчатым носовым платком, он с горестной миной сообщил мне немыслимое известие. Моя кухарка, проходя мимо ратуши, первой заметила возгорание, он употребил именно это странное слово, по дыму, валящему из подвала. Она вызвала пожарных и всячески пытаясь помочь им, была смыта струей из брандспойта. Вернее, струя впечатала ее в стену с такой силой, что когда прохожим удалось оторвать ее расплющенное тело от кирпичей, то на стене остался след ее несчастного силуэта. Брандмейстер высморкался в последний раз, спрятал платок в карман красного галифе и сообщил, что я был, пожалуй, единственным хорошим знакомым кухарки. «Других близких людей у нее не было», — со скорбью в голосе закончил он.

Это событие произвело на меня ужасное впечатление. Я и представить себе не мог, что мои глупые фантазии могут воплотиться в реальность. Несчастная кухарка! Я попытался представить черты ее лица, но перед глазами как назло вставал лишь абрис тела на стене ратуши. Удивительно, как мог я, по уверениям брандмейстера — самый близкий ей человек, так быстро забыть ее облик. Но с другой стороны, я ведь никогда и не обращал на нее внимание. Она только все время что-то терла, мыла, стирала. Вот так и остается память о людях лишь силуэтом на кирпичной стене, — сентиментально и выспренно подумал я.

Еще несколько дней ее нелепая смерть не давала мне покоя. Но вскоре я понял, что если и далее с утра до вечера буду думать о ее внезапном уходе и не найду никого, то вскоре квартира моя превратится в захламленную берлогу. Я дал объявление в газете и стал ждать прихода кухарки. Как и каждая новая встреча меня волновало появление незнакомки. Вдруг она окажется кривой и хромоногой или наоборот какой-нибудь обольстительницей? Волнуясь, я даже спустился во двор и пару раз прогулялся мимо своей двери.

Какая-то дама с немыслимой прической, которую по последней моде украшала тощая птичка из папье-маше, вдруг остановилась возле меня. Дама была так же худа, как и ее нелепая птица, которая, казалось, только и ждет момента, чтобы сигануть с прически и клюнуть собеседника в глаз. Я и сам достаточно худощав, но эта дама была просто костлява.

«Давненько вас не встречала», — произнесла дама куриным голосом. Я остановился и с удивлением взглянул на нее: я видел ее впервые.

«Мы незнакомы, — довольно сухо ответил я. — Вы обознались».

«Как же, как же, — с некоей ажитацией закудахтала дама, — я вас давно приметила, вы здесь живете, мужчина в усах!»

«Только этого мне не хватало, — подумал я, войдя в парадную и захлопнув перед ее носом дверь, — в городе полно безумцев. «Мужчина в усах» — сумасшедшая! Я бреюсь каждое утро».

Наконец, когда терпение мое было уже на исходе, явилась новая кухарка. Она умудрилась не произвести на меня вообще никакого впечатления. Эта была не женщина, а какое-то невзрачное существо, настоящее недоразумение. Одета она была тоже во что-то невразумительное, напоминавшее балахон, мешком сидевшим на бесформенном теле. Не успев пробормотать приветствие, кухарка схватила тряпку и, набросившись на мой пол с непонятным мне исступлением, стала оттирать на нем старые пятна. Я ушел в спальню, чтобы не быть свидетелем этой внезапной атаки. Но вскоре новая кухарка добралась и туда. Увидев старое зеркало, невесть кем и когда завешенное потертым пледом, она тут же накинулась на него, сорвала плед и с неистовой яростью принялась отмывать старинное потрескавшееся стекло.

Я даже не знаю, откуда взялось у меня это зеркало. По-моему, оно всегда, насколько я помню, торчало в углу, за ненадобностью накрытое изношенным пледом. Наверное, оно принадлежало еще прежнему постояльцу, который и бросил его здесь как ненужный хлам. Я же не сподобился его выбросить, имея скверную привычку ничего не менять не только в своем облике, но и в окружающей меня жизни. Годами в моей квартире все стоит на своих местах недвижимое и молчаливое, утешая меня иллюзией неуходящего времени. И вот, наконец, стараньями этого появившегося неукротимого существа ветхое зеркало дождалось своего часа.

Я не люблю зеркал, да у меня, собственно, никогда их и не было. У меня нет той неодолимой нужды свойственной многим без конца любоваться собой, поправлять галстук или прическу и оценивать свое новое платье. Не столь часто я приобретаю какую-то обновку, чтобы часами потом рассматривать себя в зеркале. К тому же я обладаю достаточно трезвым умом, чтобы понимать, что отсутствие каких-либо значительных талантов, увы, лишает меня и намека на тщеславие. Собственно говоря, мне незачем разглядывать свое отражение. Но теперь, видимо гордясь плодами своего усердия, кухарка развернула ко мне это ветхозаветное зеркало, и я вынужден был взглянуть в него.

Из зеркала на меня смотрел самодовольный мужчина с округлым брюшком и черными щегольскими усами. Я обернулся. Сзади меня никого не было. А кто тогда отражается в зеркале? Быть может в нем навсегда запечатлен образ прежнего постояльца? Но нет, кухарка шагнула вперед, и ее отражение заняло собой все стекло. Довольно хмыкнув, она вышла из спальни…

Что происходит?! Невольно дотронулся я до своего рта — конечно у меня нет никаких усов! Да и живот мой скорее уж впалый, чем выпуклый. Я не понимал ничего. Я вглядывался в изображение в глупой надежде хоть как-то объяснить увиденное. Господин в зеркале ничем не напоминал меня. Он вообще вызывал у меня раздражение. Чего стоила одна его самодовольная ухмылка. Какой неприятный тип, — подумал я. Я поднял руку и повернул голову, человек в зеркале проделал тоже самое. Да это просто какое-то наваждение! Конечно, я давно не рассматривал себя, но то, что предстало сейчас передо мной, безусловно не имело ко мне ни малейшего отношения.

Однако отражение в зеркале повторяло все мои движения. Человек там был даже одет в мою одежду. Это походило на безумие. В зеркале был кто-то другой. Это не мог быть я. У меня не было объяснения происходящему… Наверное битый час сидел я как истукан, тупо уставившись перед собой и наблюдая за этим неизвестным господином. Может быть, я просидел бы так целый день, если бы вдруг не услышал голоса, доносящиеся из соседней комнаты. Кто это может быть? Кто мог войти ко мне? Я никого не ждал. А между тем, это было похоже на приход каких-то гостей. Они явно собирались расположиться в моей гостиной, продолжая начатый разговор. Судя по голосам их было трое. Нет, двое. Потому что один из голосов принадлежал моей новой кухарке. Два других тоже были женские, причем один — низкий и почти хриплый, а другой, наоборот, удивительно писклявый.

«И все-таки я вас уверяю, — басил первый голос, видимо продолжая нечто оспаривать, — курица не может появиться никаким иным способом, как только вылупиться из яйца. Что и говорит нам о яйце, как начале куриной жизни».

«Действительно, — как-то почти непроизвольно подумал я, — это и так понятно».

«А вот и нет, — запальчиво завизжали в ответ. — Кто-то же должен был снести это яйцо. Значит все-таки курица была в начале!»

«Ну да, правда, — пришло мне в голову, — не могло же яйцо родиться само». Тут голоса вновь заспорили, но более этого вынести я не мог и вышел из спальни.

Достаточно странная картина открылась передо мной. Моя кухарка и две ее товарки, судя по одежде и потертым передникам, явно ее коллеги, не обращая на меня никакого внимания, горячась, яростно отстаивали свою правоту. Вся троица восседала за моим обеденным столом, уставленным моими чашками с чаем и вазочкой с невесть откуда взявшимся вареньем. Я еще не успел вымолвить слова, как они наконец заметили меня и радостно загалдели.

«А мы здесь чаёвничаем», — задорно закричала моя кухарка.

«Надо же, какой чудный усач», — умильно прогудела длинная тощая тетка.

«Какой пухлявый!» — с восторгом заверещала ее маленькая писклявая подруга.

«Да что ж вы там встали? — с искренним недоумением воскликнула моя кухарка.

Она тут же из-под стола волшебным образом извлекла старую, хранившуюся у меня с незапамятных времен, бутылку наливки, ловко откупорила ее и наполнила чайные чашки.

«Присаживайтесь, присаживайтесь!» — закричали все сразу.

Я был так ошеломлен всем происходящим, что невольно опустился на ловко подставленный мне стул между двумя подругами моей кухарки.Тут длинная тетка высвободила из-под юбки волосатую ногу и, фальшиво смутившись, немного покрутила ей передо мной. А вторая, с писклявым голосом, начала себе пощипывать грудь, подмигивая мне самым беззастенчивым образом.

«Вертеп, вертеп!» — закудахтала, хихикая, моя кухарка. В этот момент длинная явно вознамерилась водрузить свою ногу мне на колени, а ее маленькая товарка с возгласом «Пухлявчик!» нацелилась ущипнуть меня за живот.

Тут я, наконец, опомнился.

«Немедленно прекратите! — закричал я, — Что вы себе позволяете? Да кто вы такие, в конце-то концов!?»

Но кухарки только захохотали в ответ, допили из чашек наливку, опять налили ее и принялись вновь спорить про курицу и яйцо, словно меня и не было рядом. Возмущенный я прошел в спальню и с треском захлопнул дверь. «Господи, только этого мне не хватало, она еще будет водить сюда гостей!» Но тут взгляд мой упал на зеркало, и я вновь увидел усатого толстяка. Больше всего на этот раз меня поразило, что я пылал гневом, а на его противной роже было написано выражение абсолютного умиротворения.

С тех пор дни потянулись дурацкой чередой. Каждое утро теперь смотрелся я в зеркало и каждое утро находил в нем самовлюбленного усатого толстяка. А ближе к полудню приходили к моей кухарке ее гостьи и каждый раз при моем выходе из спальни пытались ущипнуть меня за живот или продемонстрировать свои волосатые ляжки. Немало удивляло меня, что, несмотря на все мои гневные тирады, эти нахальные тетки, нисколько не стесняясь меня, продолжали свои философские чаепития в моей гостиной.

Естественно, за это время я уже нашел несколько магазинов, торгующих зеркалами. Увы, и в этих отличных, современных, блестящих зеркалах отражался все тот же противный тип с браво торчащими усами. Дошло до того, что я, понимая всю абсурдность подобной попытки, даже попытался заговорить с ним. Но он лишь повторял мою мимику и жесты. То есть делал то, что и положено отражению. Но ведь это был не я! Я брился каждое утро и все больше стягивал ремень на худой талии. Но это не производило никакого впечатления на проклятое отражение. Наоборот, мне чудилось, что усы там становились все гуще, а живот все упитаннее. Мне стало казаться, что я схожу с ума.

От безысходности я решился на отчаянный поступок. Однажды днем я как всегда застал кухарок за их обычным времяпрепровождением. Не успели они подступиться ко мне с их глупыми притязаниями, как я, остановившись посреди гостиной и порядком смутившись, потребовал, чтобы кто-нибудь из них дотронулся до моих усов. Трудно передать какой восторг вызвала моя просьба. Сразу три руки протянулись к моему лицу, чьи-то пальцы немедленно залезли мне в рот, а кто-то из них успел ухватить меня за нос. Насилу смог я отбиться и вырваться из этих цепких клешней, после чего закричал: «У меня есть усы?!».

Наверное, я выглядел необычайно глупо. Женщины с удивлением взирали на меня. «Ну, отвечайте!» — снова закричал я, чувствуя всю нелепость собственного положения. Они захихикали, а моя кухарка, видимо, проникшись внезапным сочувствием, попыталась меня успокоить.

«Есть, конечно есть, замечательные, пушистые!»

И тогда, наплевав на то, как это может выглядеть со стороны, я задал им вопрос в лоб: «Вы их трогали?»

Тетки переглянулись в недоумении. Они явно не понимали, чего я от них хочу.

«Естественно, нет», — как само собой разумеющееся, ответила за всех моя домоправительница.

«Как же они тогда есть?!» — закричал я, срывая голос.

«Ну, это же просто», — пробасила длинная, решив, видимо, что я не в своем уме.

«Это как с курицей, — пропищала, сочувствуя мне, ее товарка. — Если думаешь, что сначала было яйцо, то из него и появилась курица».

«А если, — вторила ей подруга толстым голосом, — полагаешь, что вначале была курица, то она и снесла яйцо».

Я смотрел на них во все глаза. Я ничего не понимал. Повисла идиотская пауза.

«Ну как же, — наконец сжалилась надо мною кухарка, — это же тоже самое: когда на вас смотришь — усы есть, а когда трогаешь — их и нет».

«Так они есть или нет в конце–то концов?!» — в отчаянии, ничего не понимая, закричал я.

«Когда смотришь — есть», — твердо заявила худая.

«А когда трогаешь — нет», — также решительно сообщила пискля.

«А вам чего бы хотелось?» — участливо спросила моя кухарка.

«Истины!» — выкрикнул я изо всех сил.

«Так это она и есть», — вздохнув, почти обреченно ответила она.

Как это ни странно, слова ее подействовали на меня утешительно. Я вдруг успокоился. Или смирился. Я перестал мучиться — усатый ли я довольный толстяк или тощий, бритый субъект? В конце концов, какое это имеет значение. В любом случае — это я. Я залез под одеяло. Это была первая ночь, когда я спал спокойно.

Наутро я провел рукой по лицу — над верхней губой красовались густые щегольские усы.