ИЗ ЖИЗНИ ОВЕЦ

Зачем я хожу к этому парикмахеру? Он всегда стрижет меня криво, оставляя то тут, то там по несколько клочьев волос. Редко удается мне спастись из его цепких пальцев без царапин и ссадин. Однажды я все-таки проявил недовольство, сделав ему замечание. В ответ он выбежал из парикмахерской почти в истерике и сдерживая слезы, на всю улицу громко поклялся, что больше никогда не притронется к моим волосам. Мне долго пришлось просить у него прощения и упрашивать все-таки достричь вторую половину моей головы. Оскорбленный до глубины души, с гордо вскинутом подбородком, с мокрыми от слез глазами, он довел стрижку до конца. Впрочем, это не заняло у него много времени — несколько щелчков ножницами и моя прическа была готова. Неделю я старался не смотреть в зеркало, мне хватало удивленных прохожих, провожающих меня недоуменными взглядами.

Ради справедливости надо заметить, что нечасто я посещаю нашего обидчивого парикмахера, пожалуй, не более четырех раз в году. Но всякий раз он глубокомысленно заявляет: «Перед летом всегда надо стричься» или «на зиму надо покороче». Почему на зиму «надо покороче» я не решаюсь спросить, боясь оскорбить его недоверием. В нашу заснеженную зиму, утопая в сугробах, он видимо считает, что надо ходить с короткой стрижкой. Впрочем, он не делает исключения и для осени или весны.

Интересно, что сам парикмахер стрижется наголо и потому новый клиент, если бы такой вдруг нашелся, впервые увидя его, не смог бы радостно провозгласить «а сапожник-то без сапог!»… Зачем я хожу к этому парикмахеру? Но ведь другого-то у нас нет. Хоть наше поселение и носит гордое название «город», но живет здесь так мало людей, что город этот кажется совершенно заброшенным. И действительно, все, кто хотел из него уехать уже уехали и остались только мы, его беззаветные патриоты. Во всяком случае так мы уговариваем себя. Хотя скорее всего нам просто некуда ехать. Возможно, как патетично выразился наш бывший писатель, это последняя пристань разбитых кораблей.

Нас осталось здесь совсем немного. Например, почтальон — длинный кривой человек с бесхвостой собакой. Впрочем, служба не сильно отягощает его, не помню, чтобы кому-нибудь из нас приходили письма. У почтальона много свободного времени и потому вместо работы он все время рассказывает одну и ту же героическую историю. История эта про его пса, который когда-то спас почту, растерзав трех волков, что в пылу боя и отгрызли ему хвост. Мало кто верит почтальону, взглянув на его кудлатую, похожую на швабру, болонку.

Еще в нашем городе живут два пожилых факира и шпагоглотателя, невесть как забредшие в наши края. Время от времени, чтобы не растерять остатки профессии, они глотают огонь. По дороге к нам, где-то в далеком Бутане, они потеряли шпаги и теперь ищут что-нибудь еще, что можно было бы проглотить. Однако делают они это без всякого энтузиазма, скорее по привычке.

Напротив меня живет отставной писатель с лысым черепом и большой бородой, наискосок от него — семья тринидадских землекопов с одиннадцатью горланящими детьми, а рядом с ними — удрученная возрастом бывшая светская дама. С ней сожительствует ее товарка, пожилая таитянка, без особого успеха ранее выдававшая себя за русскую княжну. Они, да еще несколько человек — вот почти и все население нашего города.

Ну и, конечно, странно было бы ни упомянуть еще одного человека, гордо именующего себя лучшим шеф-поваром Предгорий. Хотя на самом деле он может быть таковым и не является. Но кто из нас может это определить? Он сидит в маленькой каморке с раскаленной плитой и готовит только одно фирменное блюдо, название которого никто не может запомнить. Недоброжелатели подозревают, что он варит его из всего, что только попадается ему под руку, вплоть до мелких млекопитающих. Бывший писатель шепотом сообщил мне, что вчера, как он предполагает, ему попалась задняя лапка хорька.

Но конечно своими подозрениями никто не склонен делиться с шеф-поваром. Даже невинная просьба класть в еду поменьше толченых муравьев приводит его в бешенство. Он, словно черт из табакерки, выскакивает из своей каморки, держа в руках чугунную поварешку и, размахивая ее, яростно вопит, что никогда не изменит рецепт ради ничего не понимающих в мишленовской кухне недоумков. Никто и не решается ему возразить. Тем более, что мы не сведущи в мишленовской кухне. Видимо поэтому блюдо шеф-повара и пользуется повышенным спросом.

Напротив его каморки — палатка провизора. Наш городок настолько мал, что никому даже в голову не пришло прислать к нам врача. Поэтому его роль и выполняет провизор. Впрочем, у него есть, пожалуй, главное лекарство от всех злополучных хворей — укол в ягодицу. Он уверен, что это активизирует защитные силы организма и тот с воодушевлением начинает бороться с любым недугом.

И еще я забыл сказать про живущего наискосок от него Эрнестино, тенора, певшего по его утверждению когда-то в Ла Скала, потерявшего голос и сошедшего на этой почве с ума.

Обидно, наш город даже не имеет названия. Представляете? О нем просто говорят — «ну тот, что в Предгорьях». Одно время нас даже хотели лишить самостоятельности, но жители возмутились и нас оставили в покое, только заставили избрать мэра. С этим мы быстро справились, выбрав на эту должность нашего толстяка-пожарного, больного, как подозревает провизор, какой-то странной болезнью. Большую часть своего времени он проводит во сне и так громко храпит, что соседи вынуждены закрывать окна. Кстати, нам так и неизвестно, знает ли он вообще о своем избрании.

Не помню, когда это началось. Возможно какой-то вирус пришел с базальтовых гор. Они окружают собой потухший вулкан, но время от времени от времени до нас доносится глухой рокот, словно застывшая лава готова ожить и хлынуть на наш маленький город, сжигая все на своем пути. Непросто жить, думая, что вулкан проснется однажды. Быть может из-за этого многие и покинули это место. Но что делать нам, оставшимся? Жить в постоянном ожидании и молиться, чтобы злосчастный вулкан не ожил. Когда-то напряжение, в котором мы существуем, должно было выплеснуться наружу.

Наверное, и вирус поспособствовал этому. Он проявился достаточно странно. Сначала мы заметили все больше и больше охватывающее нас раздражение. Оно стало проявляться даже по пустякам. Например, шеф-повар, раздосадованный тем, что не расслышал произнесенное «спасибо» тринидадским землекопом, с такой силой плюхнул свою чугунную поварешку в кастрюлю, что облил с ног до головы всех одиннадцать тринидадских детей. После чего обычно сдержанный землекоп ударил его лопатой по лысеющей голове. На крик прибежал провизор, решивший оказать кому-нибудь первую помощь, но не разобравшись в ситуации, воткнул свой шприц в большой зад землекопа. После чего все одиннадцать детей набросились на провизора и попытались затолкать его в духовку. Провизор, в разорванной сорочке спасаясь от них, стал биться в дверь близлежащего дома. Дверь распахнулась и оттуда выскочили в совершенном обнажении пожилая светская дама и бывшая русская княжна. Завидев тело провизора, выглядывающее из дыр сорочки, они страшно возбудились и хотели тут же накинуться на него, но дети опередили их, повалили несчастного и стали катать его по земле словно какое-то бревно.

Тогда раздосадованные неудачей дамы, пытаясь справиться с охватившим их возбуждением, перелезли через забор и изнасиловали нашего спящего толстяка-пожарного. Говорят, что он проснулся и вынужден был молить о пощаде. Но на помощь ему никто не пришел, а даже наоборот, наш парикмахер, ехидно захохотал, схватил садовые ножницы и, подскочив к выбежавшему на шум писателю, отчекрыжил ему полбороды. Тогда почтальон спустил своего пса с поводка, и болонка стала грызть парикмахерскую ногу. Увидевшие все это факиры от волнения начали пожирать огонь в неимоверных количествах, а безумный Эрнестино обрел голос и звонко фальшивя запел арию Тореадора из оперы «Кармен».

На следующий день все громко возмущались случившимся происшествием и в конце концов решили судить виновных. Долго не могли выбрать судью, адвоката и обвинителя, в результате плюнули на протокольную сторону и приступили к дознанию. Первыми судили обеих немолодых женщин. Светская дама в свое оправдание произнесла целую речь, которая, впрочем, сводилась к одному аргументу: она настаивала — пожарный все равно проспал происшедшее. Вызвали толстяка-пожарника, но от него, кроме храпа не удалось ничего добиться. Таитянская же княжна заявила, что невозможно так долго жить с женщиной, не ведая мужчин, которые ломятся к тебе в дверь.

Тогда стали судить побитого провизора, но он обвинил детей. Детей, как малолетних решили простить, но тогда пришлось судить их папу-землекопа, а потом и повара. Хотели еще поймать парикмахера с садовыми ножницами и половиной писательской бороды, но он куда-то запропастился, поэтому чуть ли не решили судить болонку, но она ничего не могла сказать в свое оправдание, а к неправедному суду мы не были готовы. В конце концов стало понятно, что судить надо всех, что и обессмыслило подобную процедуру. Уставшие мы разбрелись по домам, а на утро опять отовсюду уже слышались крики, ругательства и угрозы.

Итак, этот проклятый вирус все сильнее захватывал население города. И справиться с ним не было никакой возможности. Ярость овладевала нами по пустякам, и мы не могли совладать с ней. Зря, очнувшись на миг и подавив в себе гнев, каждый из нас призывал остальных опомниться и задуматься о радостях жизни и естественном дружелюбии. Это был глас одинокого в пустыне. Никто не хотел к нему прислушаться. И на минуту очнувшись, воззвавший вновь погружался в пучину неистовства.

Мне ничего не оставалось делать, как спрятаться в подвале своего дома и, лишь изредка выглядывая наружу, смотреть как мои еще вчера доброжелательные соседи воевали теперь друг с другом. Повар расхаживал со своей чугунной поварешкой и лупил по головам пробегающих соседей. Факиры плевались огнем, а две пожилые обнаженные дамы, словно пара хищниц подстерегали в укромных углах свои жертвы и с криками вожделения накидывались на них. Почтальон травил своим псом одиннадцать тринидадских детей, их папа бегал с большой лопатой, а писатель, стыдливо прикрыв рукой половину оставшейся бороды, прятался от щелкающего садовыми ножницами парикмахера.

И вдруг я задумался, а чем интересно занимается парикмахер в свободное от ловли писателя и стрижки голов время? Ведь нашего цирюльника редко кто посещает из боязни обидеть его… Быть может он промышляет стрижкой газонов или овец? Те навряд ли могут его в чем-нибудь упрекнуть.

Мне показалось это вполне логичным — не может же парикмахер вообще не заниматься своим ремеслом. Я выглянул из окна и посмотрел на близлежащие заросли, едва ли их можно было бы превратить в газон. Тогда я вытащил из-под груды своих книг тяжелый справочник. Как назло, оказалось, что в нашем краю не водятся овцы. Я подумал — как это странно: есть парикмахер, который бы очень пригодился при стрижке овец, но ни одного животного нет в округе. Эта мысль несколько дней не давала мне покоя. Улучив миг затишья, когда мои соседи утомились от желания оторвать друг другу головы, я одолжил у них денег, отправился в соседний город, что находится за нашими базальтовыми горами, и по скидке купил там статную, чудную овцу.

Сразу было видно насколько благородным было это животное. Ее гордо поднятая, словно выточенная из мрамора голова, ее словно подведенные задумчивые большие глаза, царственная осанка, длинные удивительной красоты уши — все, абсолютно все говорило о редком изяществе этого создания. Привезти ее к нам не стоило больших хлопот.

Парикмахера страшно обрадовал столь нежданный дар. Наконец-то он нашел дело по душе. Он перестал охотиться за писателем и в знак примирения зарыл в сквере садовые ножницы. Теперь каждое утро он стриг свою овцу, а она заливалась в ответ благодарным блеянием. Это было такое кроткое трогательное зрелище, что буквально каждый из жителей нашего города, умилившись и отложив на время взаимоистребление, тут же приобрел себе по красивой благородной овце.

Жизнь наша с тех пор изменила свое течение. Наблюдая за этими чудесными животными, мы обратили внимание на их спокойный невозмутимый характер. Все бури и треволнения, сотрясавшие нас, разбивались об их величественное спокойствие. Ничто не тревожило их безмятежный нрав. Их сдержанная рассудительная натура словно хотела стать для нас некоем оплотом, некоем основанием, на которое в пору нелегких годин всегда можно было опереться. Мы поняли, что существует и иная, доселе незнакомая нам жизнь, наполненная умиротворением и душевным покоем. Господи, как же захотелось нам самим почувствовать это безоблачное блаженное состояние! Быть может именно так излечимся мы от проклятого вируса.

Первым начал щипать траву наш шеф-повар. Он прочел нам целую лекцию о вкусовых качествах некоторых растений. Мы сразу заметили, что он выбирает самую сочную и молодую траву. Недолго думал и провизор — он тут же схватил целую горсть зелени и, оправдываясь, рассказал, что именно это растение необходимо для больного желудка, а в больших количествах, добавил он, набив полный рот, предохраняет и от грудной жабы. Тринидадские дети, последовав его примеру, с криками бросились к соседней лужайке. За ними потянулись и отец с матерью. Тут и воинственный пес почтальона с презрением отвергнув протянутую кость, с жадностью пожрал всю траву вдоль забора. Почтальону ничего не оставалось, как только присоединиться к своему верному другу. С мечтательным видом и немножко урча обе пожилые дамы съели по одуванчику. Бывший писатель закусил подорожником. Эрнестино в приступе восторга съел куст базилика, а факиры перестали глотать огонь и тихо пощипывали шалфей возле дома.

Да, жизнь наша в действительности переменилась. Так приятно теперь проснуться утром и услышать радостное блеяние одиннадцати тринидадских детей. Что-то рокочет себе под нос провизор, фыркает почтальон. Парикмахер давно уже не стрижет свою овцу, а вместе со всеми наслаждается сочной полезной мятой, сладко причмокивая от удовольствия. Я, стоя на четвереньках, щиплю траву вместе со всеми. Я подымаю голову и взору моему невольно открывается чудная пасторальная картина — почти из каждого окна за нами наблюдают большие печальные глаза наших овец.